Книга Ловушка для сверчков, страница 183 – Владимир Медведев

Меня не задели его слова. Я словно плыву в серой глубине, где на меня давит толща мутной воды. Понимаю, что это шок. Исчезновение Алии ударило меня, как разряд шокера. Нет, я не влюблен в нее. Никакой эротики или романтики. Прежде она была мне совершенно безразлична. Но она – одна из наших, из маленьких… Ее трагическое исчезновение разрушило наш мир. Грубо и беспощадно обнажило, насколько мы слабы и беззащитны. Исчезла последняя иллюзия. Жизнь маленьких людей нелегка, однако уникальное положение, в которое поставила нас болезнь, до сих пор рождало ложное чувство исключительности, которая, как нам чудилось, защищает не только от запредельного насилия (банальное, повседневное не в счет), но и от самой смерти. Странное чувство… Ведь мы не считаем себя бессмертными. Наверное, причина в нашей инфантильности. Дети тоже не верят, что когда-нибудь умрут.

Мы не знаем, что случилось с Алией, мы не видели ее мертвой, и никто не сказал нам, что она мертва. Но все мы, оказавшись в Арсенале, ожидали, что рано или поздно с нами произойдет что-то страшное. Исчезновение Алии – сигнал: это «что-то» началось. Как выразился Петруша, «первая пошла». Но я не хотел в это верить. Тысячу раз читал о модели Кюблер-Росс, прекрасно представлял пять стадий, через которые мне предстоит пройти, и тем не менее завис на самой первой – отрицании. Уверен, что она погибла, и не верю в это. Ее пропажа наверняка как-нибудь объяснится. Все страхи и тревоги окажутся напрасными. И все закончится благополучно. Я ненавидел Карла за то, что он разрушает мою хрупкую уверенность.

— Почему ты уверен, что Сом ее убил? – спрашиваю.

— Знаю, – упрямо говорит Карл.

— Как докажешь? Где доказательства? Будешь его пытать?

— Хотел бы. Но не судьба… В побег надо уходить.

Угрюмо замолкает.

— По-любому вырвусь на волю и приведу полицию, – обещает он зловеще немного погодя. – Всех в этом гадюшнике накажу. Клянусь.

Наблюдатель

Данила и Карл решают не рассказывать Мастеру об исчезновении Алии. Как обычно, они навещают его после полуночи.

— Улыбайся, – командует Карл, открывает дверь в камеру Юрганова и растягивает губы в гримасе, которую можно принять за улыбку, только если смотреть на него со стороны затылка.

Мастер их не ждет – в камере темно. Карл добирается до кровати, на ощупь находит ночник на прикроватном столике, включает неяркий свет. Режиссер лежит на спине на неразобранной постели одетый и неподвижно глядит в потолок. Только тяжелое дыхание говорит, что он жив.

— Кирилл Максимович, – шепотом зовет Данила.

Юрганов поворачивает голову, невидяще обращает на него запавшие глаза.

— Воды…

Карл хватает стоящий на столике стакан, бежит в темную ванную. Данила – следом за ним. В слабых отсветах ночника, падающих через открытую дверь, им удается разглядеть, что смеситель в ванне расположен внизу. Карл протягивает Даниле стакан:

— Держи.

Сам хватается за край ванны, подтягивается и перекидывает тело вовнутрь.

— Давай.

Данила передает ему стакан. Карл нащупывает кран с холодной водой, наполняет стакан, передает Даниле. Тот бежит назад, в комнату, ставит стакан на край столика, как можно ближе к кровати, а сам вскарабкивается на койку, пытается напоить Юрганова, который с трудом приподнимает голову и делает несколько глотков. Данила щупает его горячий лоб. Тридцать восемь, а может, все сорок. Без градусника не определишь. Лицо Юрганова тонким слоем заливает липкий пот, будто тело плавится, как парафин, от внутреннего жара.