Книга Бетонное алиби [сборник], страница 191 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Лев Иванович, а мы точно того взяли? Мне Десятов передал, что ведется охота на Ласточкина, а здесь какой-то Михалев, — отодвинув грязную занавеску, заменявшую дверь, поинтересовался один из прибывших на задержание.

— Точно того.

— Тогда куда его? В отдел везти?

— Нет. Я хочу с ним потолковать, и еще одному человеку нужно с ним увидеться. Он здесь?

— Да, в коридоре, в браслетах.

Глаза Гурова налились кровью.

— Заводите гада.

Распахнутые настежь окна толком не помогли выветрить сигаретный смог, годами скапливающийся в помещении. На улице вовсю бушевал холодный ветер, окончательно испортивший погоду. Самую скверную, по мнению Гурова, осеннюю погоду, и самую благоприятную для того, чтобы заболеть. А все признаки — шмыганье носом, воспаленные глаза, ощущение разбитости в теле — говорили о том, что простуда наступает ему на пятки.

Напротив оперуполномоченного сидел Михалев. Он был худощавого телосложения, с орлиным носом и глубоко посаженными кристально-голубыми глазами, в которых таилось что-то страшное. Сухие тонкие губы были настолько стиснуты, что казалось, будто они вовсе исчезли с изуродованного шрамами лица.

Когда Гуров и Софа впервые столкнулись с этим человеком на лестнице в подъезде, то даже не могли подумать, что все могло закончиться гораздо раньше. Но самое печальное, полковник вспомнил, покопавшись в закоулках своей памяти, что и потом не раз мельком видел Михалева. А это значило, что он следил за всеми передвижениями оперов, в том числе за Пожарской. И выбрать удачный момент для похищения сестры своего обидчика не составило труда.

Михаил оказался довольно разговорчивым. Лев Иванович предположил, что все дело в его одиночестве и отсутствии людей, которые могли бы его выслушать хотя бы раз. Михалев искал у Туркиной участия, но обжегся и в этот раз.

— Некоторая часть твоей жизни нам известна, возможно, ты сам хочешь что-нибудь добавить. Особо интересно, как Сережа Ласточкин стал Мишей Михалевым. Дело же не обошлось простой сменой имени и фамилии, так?

Облизнув сухие губы, Михалев приступил к рассказу о своей жизни. Получалось сбивчиво, он часто прерывался, закатывая глаза к потолку, чтобы вспомнить детали, и в то же время старался передать собственные чувства.

— Что обо мне говорить? В детстве, как многие ребятишки, мечтал о несбыточном. Кто-то хотел стать космонавтом, кто-то врачом, а я — режиссером, но мечта моя не сбылась. Тогда решил пойти в армию, думал, что укреплю дух, стану сильнее, но меня не взяли из-за недовеса и проблем с позвоночником. Тогда я впервые решил не поступать правильно, ведь, как я понял, в этом мире нет места честности.

— Что ты сделал?

— Я подделал свои документы, выписки от врачей, данные о моем здоровье — все это слепил в фоторедакторе. Признаться, в те времена было туго с нужными программами, но я умудрился даже на допотопном компе, в самой простенькой «рисовалке» соорудить схожие с оригинальными печати. Самое смешное, что горе-врачи мне поверили, когда я пришел в военкомат во второй раз.

Михаил поднял примирительно ладонь, как только Гуров собрался дополнить его рассказ важной деталью.

— Полковник, я знаю, что это незаконно и за это сажают. Давайте обойдемся без нравоучений. — Он сощурился, но потом добавил мягко, без угроз: — Пожалуйста, выслушайте меня. Кому я еще смогу так открыто душу излить? Хочу представить, что я сижу сейчас со своим другом и просто говорю как на духу.