Книга Бетонное алиби [сборник], страница 103 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Крячко говорил быстро, срывающимся голосом. Его разочарование было физически ощутимым. Он вложил в это дело не меньше Гурова, рисковал семьей, давил на связи, организовывал слежку. И теперь видел, как один из главных винтиков машины хищения выскальзывает из рук правосудия, благодаря юридическим уловкам и, вероятно, не до конца перерезанным связям. Гуров наблюдал за его реакцией. Крячко ждал абсолютной, тотальной справедливости. Но закон работал не так. Он был инструментом, а не мечом возмездия. И как любой инструмент, он мог быть использован ловкими руками для создания лазеек. Факт оставался фактом: главных виновных осудили по всей строгости. Но система, породившая их, система, которая позволила Беляеву отделаться условным сроком, осталась непотревоженной. Это была не неудача закона. Это была его ограниченность. Он карал за конкретные деяния, но был бессилен перед культурой вседозволенности, которая эти деяния порождала. И в этом заключалась вечная дилемма их работы: они могли выиграть битву, но не войну. Однако отказываться от битв было нельзя, потому что каждая из них доказывала, что война вообще ведется.

Крячко ушел, хлопнув дверью. Гуров остался один в кабинете, погрузившемся в предвечерние сумерки. Лучи заходящего солнца падали наискосок, подсвечивая плавающую в воздухе бумажную пыль. На столе, рядом с монументальной стопкой томов дела «Енисей», лежала одна-единственная, новая, пухлая папка с чистым, нетронутым рабочим делом. Контраст был поразительным: слева — законченная, овеществленная история чужого падения, справа — чистая потенциальная энергия будущей борьбы. Он сидел, не двигаясь, позволяя усталости накрыть себя с головой. Мысли текли медленно, как густой сироп. Он анализировал не мораль произошедшего, а чистоту собственных действий. Каждый шаг, от изъятия флешки Корнеева до ареста Галкина, был сверен с УПК. Он не переступал черту, не поддавался эмоциям, не использовал запрещенные методы. Его победа была победой процедуры над хаосом, алгоритма закона над алгоритмом коррупции. В этом был его единственный и исчерпывающий долг. Не менять систему. Не перевоспитывать общество. Просто безупречно выполнять свою часть работы в гигантском, скрипучем механизме правосудия. И сейчас, глядя на новую папку, он понимал, что его место — именно здесь, за этим столом, с этим долгом.

Завибрировал служебный телефон. На экране — «Орлов».

— Петр Николаевич, — ответил Гуров.

— Лев, дела передал? — голос Орлова звучал устало, но собранно.

— Только что. Все двадцать три тома. В суд направляются завтра утром.

— Молодец. Чисто сделано. Ни одной процессуальной зацепки для адвокатов. Даже Тарасов, представляешь, сегодня мимоходом сказал, что дело образцовое. Для него это высшая похвала. Репутационно для нашего управления — большой плюс. После всей этой истории с Галкиным даже наверху признали, что мы можем работать с «деликатными» фигурами. Это… дает нам некоторый кредит доверия.

Орлов сделал паузу. Гуров слышал, как он закуривает.

— Но, Лев, кредит этот не бесконечный. Ты своим усердием многих там… нервируешь. Галкин хоть и сел, но друзей у него осталось предостаточно. Они не будут лезть на рожон, но мелких пакостей жди. И для тебя, и для Крячко. Будьте осторожнее.