Книга Температурная кривая, страница 37 – Фридрих Глаузер

«Бенедиктинец…»

И оба пожилых человека за столом были так смущены, что они неловко сложили руки перед своими тарелками.

В два часа пополудни Штудер вошел в комиссариат городской полиции. Он хорошо в нем ориентировался, так как эта контора была под его началом в течение пятнадцати лет, пока его не выгнали отсюда из-за банковской истории. Однако, Штудер сумел сохранить дружеские отношения со своим преемником.

У комиссара Вернера Гислера была голая голова, которая выглядела, как будто ее ежедневно чистили наждачной бумагой. Эта голова сидела на приземистом теле, одетом в костюм из грубой деревенской ткани. Его большие ноги были втиснуты в зашнурованные ботинки, которые для Гислера делались по индивидуальному заказу, потому что у него было плоскостопие… В разговорах он любил сетовать на чувствительность своих ног – неистощимая тема для него, так как эта чувствительность казалась ему признаком его аристократического происхождения. Ну, это было не так уж плохо. Для одних любимой темой был живот, для других пищеварение, для третьих давление, а у городского комиссара это были ноги…

Когда Штудер вошел в бюро, Гислер был занят тем, что перешнуровывал свои ботинки. Это сопровождалось пыхтением и стенаниями, поскольку ему мешал выступающий живот. После приветствия он начал:

— Если бы Вы знали, Штудер, как это тяжело! Утром надеваешь ботинки, торопишься, и не замечаешь, что на языке рубец. Его, видите ли, не растянули – и этот рубец целый день жмет! Сам ботинок делают очень добротно, а как следует разгладить язык забывают. Вот и приходится страдать и терпеть, надеясь, что в течение дня выпадет свободная минута, чтобы выровнять язык… Ну можно ли полноценно выполнять какую-нибудь работу, непрерывно думая о сбившемся языке? И вот когда, наконец, у меня появилась такая минута, тут являетесь Вы! Теперь уж Вам придется немного потерпеть… Вы ведь знаете, у меня такие трудные ступни!

Штудер выразил искреннее соболезнование. Он привык выслушивать жалобы своих измученных близких, коллег, друзей, арестантов. Он считал, что людям нужно было дать высказаться, а после того, как они закончат свои жалобы, можно будет, наконец, приступить к серьезному разговору с ними.

— Я пришел, – начал вахмистр, присаживаясь, на стул, – из-за истории на Герехтигкайтсгассе.

— Герехтигкайтс… гассе… – простонал Гислер с трудом завязывая шнурки на ботинках. Его лысина побагровела и на ней блестели маленькие капельки пота…

— Да, – ответил Штудер терпеливо; нужно уметь быть терпеливым с людьми, особенно если они толсты и им нужно завязать шнурки на ботинках… – Герехтигкайтсгассе 44. Хорнусс Софи… Я сам был в квартире и должен покаяться, что я на свой страх и риск провел расследование…

— Пф-ф… Эх… Пф-ф…, – выдавил комиссар, потом выпрямился, недоверчиво посмотрел на свой ботинок и пошевелил пальцами ног; наконец, он сказал:

— Я полагаю, было бы намного лучше, если бы носки были открытыми.

Но поскольку носки все-таки были закрытыми, Гислер поставил свою плоскую стопу на пол и невинно взглянул своими голубыми маленькими глазами на Штудера.

— Конечно! – сказал он и важно кивнул. – Герехтигкайтсгассе 44, Софи Хорнусс! Так-так… И вахмистр уже побывал в квартире и провел небольшое частное расследование – хахаха – уже провел… Этого у него не отнять. Вахмистр поступил совершенно правильно, и это очень по-товарищески, что он пришел к комиссару Гислеру, чтобы поделиться результатами своего расследования… И что это за результаты?