Книга Температурная кривая, страница 26 – Фридрих Глаузер

— Хмммм… – пробурчал Штудер. – А что он уронил, фрау Чуми?

— Вот это, – сказала тонкая дама и протянула Штудеру открытую ладонь. На ее поверхности лежалa веревкa, тонкая, свернутая в форме восьмерки, и завязанная узлом в середине. Штудер бросил взгляд на Белого Отца ^[3], прежде чем взял пальцами находку, а потом снова посмотрел на фигуру с голыми жилистыми икрами… На губах священника была улыбка и ее трудно было определить. Сдержанная… может быть, насмешливая? Нет, не насмешливая – этому противоречило выражение глаз, которые были большие и печальные: серое море, над которым нависли облака – и редко, очень редко солнечный луч играл на поверхности…

Штудер развязал веревку: один ее конец образовывал петлю. Вахмистр встал на табуретку, накинул петлю на входной газовый кран, который перед этим он повернул вертикально, потом передвинул табуретку, чтобы провести веревку поверх газовой трубы до входной двери. Один конец веревки он оставил свисающим… Этот конец он протянул через дыру в деревянной двери, которая осталась после выпавшего замка, вышел в прихожую, и держа левой рукой дверь закрытой, правой рукой он начал плавно тянуть за конец веревки… Через некоторое время он больше не чувствовал сопротивления, он продолжал тянуть до тех пор, пока в руках не оказалась вся веревка вместе с петлей, которую он так тщательно накинул на железный рычаг. И после этого он вернулся в кухню.

Кран газометра образовывал угол 45 градусов.

— Что и следовало доказать, – сказал священник. – Знаете, еще в учебниках по геометрии, по которым мы учились в средней школе, за теоремой всегда следовало доказательство – за теоремой Пифагора, например… Только способ, которым это убийство здесь было совершено, доказать легче, чем доказать теорему Пифагора. Поскольку эта теорема, инспектор, как Вы знаете, не только для учеников и учениц…

«Этот человек говорит, только чтобы говорить. Пустая болтовня, а не теорема!..» – думал про себя Штудер. Ему снова стало холодно, несмотря на плащ. Он застегнул плащ и поднял воротник.

Отец Маттиас продолжал болтать. От теоремы Пифагора он перешел к мальчишеским играм в разбойников, а от этих воспоминаний юности к марокканским Дшишам – так называют, как он пояснил, шайки разбойников у границ большой пустыни – и как он был однажды ими ограблен… И голос его звучал глубоко, как орган.

— Вы можете идти, – Штудер прервал священника и повернулся к даме. – Ваши показания были очень подробными. Вероятно, они будут нам полезны… Я благодарю Вас, фрау Чуми… До свидания, – добавил он по-английски, чтобы показать, что этот язык ему был знаком.

Но такая форма прощания, кажется, не понравилась даме, вероятно, нашедшей ее слишком фамильярной. Она подняла нос кверху и безмолвно покинула квартиру. Внизу было слышно, как она раздраженно что-то говорила, а низкий мужской голос ее успокаивал.

— Это правда, что в одной квартире хорошо слышно, что происходит в другой. Вам так не кажется, отец Маттиас?

Священник встал. Чечия косо сидела на его маленьком черепе. Его глаза были устремлены на широкую грудь Штудера, как будто бы они молча взывали к органу, который считается вместилищем души… Но сердце вахмистра не понимало смысла этого беззвучного призыва.

— Я скоро вернусь, и тогда мы можем идти, – сказал Штудер и оставил священника. Когда он вернулся в сопровождении учительницы танцев, отец Маттиас все еще стоял посреди кухни и выражение его лица было терпеливо-страдающим.