Книга Белые розы Равенсберга, страница 63 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— И как звали эту… даму? – спросил граф Эрленштайн после паузы слегка дрогнувшим голосом.

— О, сейчас точно не вспомню – забыл имя, – ответил кавалер, явно увлеченный этим разговором. – Но демон, который овладел душой этой женщины так загадочно, без всяких оснований, так кажется, по крайней мере, пробудил мой интерес. Я попросил антиквара добыть для меня газеты с рассказом об этом происшествии, и буду их изучать, соединять. Мне не терпится также узнать, понесла ли эта женщина наказание или в ходе слушаний всплыли какие-то оправдывающие ее данные. Это имя – почти вспомнил – немецкие имена всегда даются мне с трудом – что-то там Штайн… Штайн… нет Берг… Ре… Corbomonte!^[113] Я всегда переводил это имя, чтобы лучше запомнить… Равенсбург или… берг!

— Позвольте вас поторопить, милостивые господа! – вмешалась мадам Кризопрас, которой рассказ Спини порядком наскучил. – Мы же не хотим простудиться по дороге домой, а после захода солнца здесь, на лугах, это очень даже возможно. Так что avanti, avanti!

И взяв графа Эрленштайна под руку, она двинулась вперед.

— Мне всегда ужасно грустно слышать такие истории! – в свою очередь воскликнула Ирис. – Зачем искать мудрости лишь во тьме человеческого сердца? Мне по душе мудрость, исходящая с высот жизни, от света!

Князь Хохвальд, на лице которого застыло выражение боли, до этого момента не спускавший с кавалера странно напряженного взгляда, теперь обернулся к прелестной собеседнице с невеселой улыбкой.

— И все же именно таким солнечным созданиям слишком часто приходится погружаться в эти темные бездны жизни, – произнес он печально и шепнул ей на ухо: – Храни тебя от этого Господь, любимая.

Зигрид все это видела и ломала голову над решением загадки. Почему князь смотрел на кавалера с таким напряжением? Откуда эта болезненная гримаса на его открытом лице? И что же он шепнул Ирис на ухо?

«Как хотелось бы оказаться уже дома», – простонала она, опуская больную голову. И тут ее осенило… Князь видел, что Ирис не по душе рассказ Спини, и таким напряженным он выглядел оттого, что хотел оградитьее от неприятного. Да, так и есть… Это невыносимо!

Однако и этот день, как и все предыдущие, склонился к закату, и солнце село раньше, чем общество снова оказалось у входа в парк, где давно уже поджидали экипажи… Мадам Кризопрас хотела было ввести прежнюю рассадку, но натолкнулась на сопротивление: каждый желал ехать прямо к себе, а при прежнем размещении всем пришлось бы вновь меняться местами, достигнув пьяцца Кавур. Однако ей удалось настоять, что Борис должен занять место в одном экипаже с княгиней и мисс Грант, тогда как с ней самой поехали князь и кавалер. В самой глубине своего сердца мадам Кризопрас не сильно расстроилась бы, если б кавалер слегка потеплел по отношению к Саше, пусть даже и в расчете на ее состояние. «Лучше такой нищий лаццарони^[114], чем совсем никого», – рассуждала она скорее практично, нежели с любовью.

После захода солнца резко похолодало и быстро стемнело, насколько вообще опаловые сумерки тосканской весны можно назвать темными. Однако резкое изменение температуры все же не вызывало таких опасений, как белый призрачный туман, поднимавшийся с лугов и причудливо паривший, перетекая то туда, то сюда, как призрачное воинство. И в то время, когда в экипажах у мадам Кризопрас и княгини Укачиной беседа велась бодро и почти без пауз, у Эрленштайнов было совсем тихо. Граф сидел задумчивый и погруженный в себя, Зигрид откинула разболевшуюся голову на подушку, а напротив них расположилась Ирис, довольная, что может погрузиться в блаженные мечты, – только сейчас она по-настоящему осознала пришедшее к ней юное счастье; ее прелестное лицо светилось и казалось прямо-таки ангельским.