Книга Белые розы Равенсберга, страница 59 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Но это же поклонение Козимо Первому, у Цицерона ведь его черты?

Тут Хохвальд совершенно неожиданно спросил:

— Почему сегодня, во время нашей поездки, графиня, вы выглядели такой несчастной, почти испуганной?

Ирис ответила тихо, после некоторой паузы, не сводя глаз с фрески:

— Зигрид сегодня ночью была нездорова и говорила так путано, будто в жару, и это меня напугало…

— И что же графиня Зигрид сказала? – доискивался князь с таким нежным интересом, словно он говорил с ребенком, и из-за его теплого сердечного тона на глазах мучившейся, первый раз в жизни мучившейся юной девушки выступили слезы.

Но она не ответила, только покачала головой.

— Я вижу, это вас потрясло, не расстроило, но действительно очень задело, – продолжил Хохвальд в том же тоне. – Что же, совсем плохо было? Мне действительно нельзя об этом знать?

— Лучше не надо, – пробормотала она, отвернувшись.

— Но мне хотелось бы разделить ваши невзгоды, – упорствовал он. – Разделенная боль – уже лишь половина боли, мне невыносимо видеть, как вы страдаете. Только не вы! Нет!

— Нет? – спросила она сквозь слезы, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой.

Тогда Хохвальд схватил ее маленькую изящную руку и заглянул ей в глаза.

— Можете ли вы доверять мне, графиня? – мягко спросил он.

— О да! – ответила она без всякого сомнения. – Вам я все могла бы сказать, все! Я доверяю вам с того самого момента, когда вы позавчера вечером вошли в Сашино ателье. Кавалер назвал бы это магнетизмом родственных душ, не правда ли?

— Все равно, как это называется, графиня, в любом случае это делает меня счастливым, очень счастливым, – ответил князь тепло, при этом продолжая сжимать ладошку Ирис в своей руке. – И потому я не могу смотреть, как вы страдаете. У вас были такие испуганные глаза, будто что-то неслыханное, чудовищное все еще звучит в вас, разве не так?

— О, как хорошо вы все поняли! – воскликнула Ирис удивленно. – Да, мне пришлось справиться с этим самой – я не захотела говорить папе, чтобы не расстроить его, и, в конце концов, ведь Зигрид права…

Она вопрошающе взглянула на него, однако он покачал головой:

— Как что-то может оказаться правильным, если настолько выводит вас из равновесия? – произнес он так нежно, что у Ирис на глаза снова навернулись слезы. – Если бы вы мне рассказали, в чем дело, надеюсь, я смог бы что-то посоветовать. Но, вероятно, это слишком дерзкая просьба?

Мгновение Ирис с собой боролась, а затем взглянула на него прямо, серьезно, но со всем очарованием невинности ее чистой души в ясных синих глазах.

— Да, я скажу вам, да, – сказала она тихо. – Вы же здесь лучший судья. Зигрид обвинила меня в том, что я вела себя навязчиво и не по-женски, когда говорила с вами о своей тоске по Северному морю. Вам тоже так показалось? Если да, то простите меня, ибо, видит Бог, я сделала это без умысла, как то заподозрила Зигрид… О, теперь у вас такое серьезное, почти мрачное лицо – Зигрид была права!

— Нет, Зигрид неправа! – возмутился Хохвальд. – Неужели для того вас холили и лелеяли в родительском доме как экзотический драгоценный цветок, чтобы родная сестра одним махом стряхнула цветочную пыльцу с чистой детской души? Хвала Богу, что это была лишь жестокая, но неудачная попытка, которая ранила, но не нанесла большого ущерба. Ирис, вы, прелестный чистый цветок, вели себя не по-женски? Или было сказано что-то похуже? Боже на небесах, как это возможно! – воскликнул он вне себя, когда Ирис, покраснев, отвернулась.