Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
Однако Зигрид не смеялась. Помрачнев, секунду-другую она провожала свою сестру странным, почти злым взглядом, потом быстро повернулась и спустилась в нижние помещения дворца, где повариха готовила рranzo[80], попутно совершенствуя свои поразительные навыки общения с персоналом. Когда веер был убран, Ирис пришла в комнату отца. — Ну, в чем дело, малышка? – спросил он ласково, глядя на нее из-за стола. — Папа, подумай только, за прекрасным портретом твоей… твоей бедной сестры есть еще один, другой – портрет джентльмена, – таинственно прошептала она и обвила его шею своей рукой. — Как ты это обнаружила? – спросил в ответ граф Эрленштайн, и Ирис честно рассказала, как все произошло. Тут граф свесил голову очень низко на грудь. — Судьба, – пробормотал он почти неслышно. – Почувствовала ли Зигрид то же, что и этот ребенок? И если нет – кто же посмеет усомниться в стойкости духовных сил? — Папа, о чем ты? – спросила Ирис, не разобравшая тихих слов. – Чей это портрет? — Это супруг моей сестры, – последовал незамысловатый, но как будто с трудом давшийся ему ответ. – Он мертв, как она. Оба теперь тлен и прах. — Как печально! – произнесла Ирис со всей силой сочувствия юной души, пока еще столь восприимчивой к чужой боли, а ее красивые фиалковые глаза наполнились слезами. – И мне никогда нельзя узнать даже имя этого человека? – спросила она, помолчав. – Он был, мне думается, добрым человеком, папа, каждая черта его лица говорит об этом. — Это так, Ирис. Он был человеком чести. Возможно, ему недоставало энергии, но он обладал высоким чувством чести и поистине благородным характером. — Это видно. Мне он сразу очень понравился. Я не из любопытства спрашиваю, а от сочувствия… — Лучше тебе не знать его имени, доченька, – ответ прозвучал невесело. – Несправедливость мира в том и состоит, что даже хорошее и честное имя становится проклятием для ни в чем не повинных его носителей, если на него отбрасывает тень преступление. Но что же, солнышко, ты поделаешь с темной стороной жизни? Тени неизбежно рано или поздно падут, так позволь мне, по крайней мере, считать счастьем и задачей моей жизни подольше удерживать тебя вдали от них! И Ирис не стала дальше расспрашивать. Она тихонько поцеловала отца в морщинистый лоб и удалилась, и в ее юной душе бремя смутного предчувствия беды уравновешивалось победоносно-чудесным, полным тепла, осознанием счастья. * * * После посещения графа Эрленштайна князь Хохвальд нашел племянника совершенно недоступным для любой беседы, тем паче – для выслушивания доводов рассудка и добрых советов оставить Зигрид Эрленштайн в покое, после того как она предельно ясно продемонстрировала ему, насколько ей показался оскорбительным его переход с развевающимися знаменами к ней от Ирис. Борис же вооружился против этого всем возможным упорством унаследованной от Кризопраса толстокожести: он утверждал, что не позволит Спини запугать себя, а потом заявил, что сегодня для укрепления нервов должен пообедать в одиночестве, после чего не спеша, глубоко надвинув на затылок шляпу, удалился. Кавалер же распрощался с ними, едва они покинули «casa[81] Эрленштайн». Так что князь Хохвальд двинулся один по виа Торнабуони, чтобы пообедать у Дони, а затем продолжил свой путь в ресторан прямиком по виа Порта Росса, по привычке разглядывая лавочки по обеим ее сторонам. Одна из них привлекла его внимание – перекупщик выставил в витрине антиквариат, но у дверей торговал обычным старьем, то есть был из числа тех умных итальянских продавцов, которым пока не удалось исполнить мечту своей жизни и торговать лишь древностями и ничем другим, и потому еще одним источником заработка для него оставалась перепродажа подержанных вещей. Тем не менее владелец магазинчика, перед витриной которого сейчас стоял князь Хохвальд, по крайней мере не вывесил связки лука наряду с поношенной одеждой, церковным облачением и прочей ветошью, так что он принадлежал к торговцам стариной рангом повыше, у которых среди всякой дряни нередко встречались настоящие жемчужины староитальянского прикладного искусства. В витрине стоял древний ковчег, висело выцветшее церковное облачение, лежали старые кружева, сосуды, ордена, жестянки, кинжалы, веера – часто очень поврежденные, но многие и во вполне пристойном состоянии. Князю бросился в глаза один веер в стиле рококо с жеманными пастушком и пастушкой на пожелтевшем пергаменте и в обрамлении очаровательного орнамента, что напомнило ему о столь неудачном подарке бедного Бориса. Он взглянул на вывеску торговца и, к своему удивлению, понял, что находится как раз там, откуда этот интересный, мастерски подделанный веер и происходил (он узнал у Бориса адрес), и желание выяснить, сознательно ли торговец продал подделку, побудило его зайти внутрь. Он оказался в тесном, затхлом, битком набитом помещении, а за стойкой обнаружил обходительного мужчину, чьи темные глаза выдавали необычайный ум. |