Книга Белые розы Равенсберга, страница 23 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

Князь Хохвальд выслушал этот рассказ весьма заинтересованно. Его очень тронула встреча с некогда дорогим и симпатичным знакомым – дружбой их тогдашние отношения назвать было нельзя, и какой-то вопрос, казалось, готов был сорваться с его губ, но этого так и не произошло. Не место здесь для серьезных бесед, и потому князь вернулся к более легкому и светскому тону.

— Юные графини, ваши дочери, тоже здесь? Не окажете ли любезность представить меня им?

Граф Эрленштайн внимательно осмотрел зал.

— Они уходили взглянуть на портрет, написанный фройляйн Кризопрас, – сказал он. – Думаю, они в маленьком будуаре, который служит ей ателье, это в конце анфилады. Там мы, наверное, и застанем моих девочек.

Князь Хохвальд последовал за графом через маленький салон, его от искомого помещения отделяла лишь тяжелая портьера. Отодвинув ее, он оказался в небольшом, но прекрасно обставленном ателье с пальмами по углам, старыми тканями, сосудами и мебелью – все это Сашино имущество мадам Кризопрас определяла как «рухлядь», а князю тут очень понравилось, и он определенно ощутил в племяннице родственную душу.

Перед мольбертом собралась группка из пяти персон: Борис и Саша Кризопрас, один высокий господин с очень темным цветом лица, черными волосами, черными усами и поразительно светлыми глазами – такие глаза нельзя ни проигнорировать, ни забыть. Компанию в слабо освещенном ателье словно озаряли солнечным волшебством две молодые девушки в простых белых платьях из мягкой шерстяной ткани. Обе они были почти одного роста – едва-едва среднего – стройные, блондинки, обе хороши собой – нежной, но волнующей красотой. Они, безусловно, обладали семейным сходством, но в то же время оставались очень разными. Чуть более высокая, с золотистыми волосами, черты лица имела поострее, ее рот был сжат более энергично, брови и ресницы казались лишь чуть темнее, чем волосы на голове, большие и прекрасные серо-голубые глаза сверкали холодновато, и взгляд их совершенно определенно мог быть как очень мягким, так и весьма жестким. У сестры пониже волосы были льняные, почти белые, светлые, пушистые и нежные, как пряжа из серебра, того оттенка, которым отличается свет луны в мае. Ее брови и ресницы были такими темными, что их, пожалуй, следовало бы назвать черными, а огромные смеющиеся детские глаза, фиалково-синие, в тени тоже казались черными. У этой сестры красивые губы отнюдь не казались напряженными, но были мягкими и полными неописуемого очарования, и это впечатление усиливали ямочки на розовых щеках.

— Дети, князь Хохвальд пожелал с вами познакомиться, – сказал, войдя, граф Эрленштайн. – Дорогой князь, вот мои дочери Зигрид и Ирис!

Юные графини непринужденно-дружелюбно подали князю ручки, Борис приветствовал его очень живо, а Саша – сердечно, но спокойно. Темноволосый господин отрекомендовался кавалером Спини.

— Дядя, что скажешь? Разве она не прекрасна? – нетерпеливо шепнул князю Борис, одетый в немыслимо современный фрак с немыслимо высоким воротником рубашки и стоящий позади своей «Claque»^[50].

Князь в ответ лишь улыбнулся – по графине Зигрид он сам едва скользнул взглядом, тогда как на ее сестру он загляделся. Да, он знал их, эти чудесные фиалково-синие глаза Эрленштайнов, как у графа, как у той, кого давным-давно нет в живых, – еще у одной Эрленштайн были точно такие же глаза… Впрочем, в остальном прелестные черты девушки не были фамильным наследием Эрленштайнов, но в то же время казались князю смутно знакомыми. Как будто он уже когда-то видел это лицо, только в ином окружении, но когда, где?