Книга Белые розы Равенсберга, страница 193 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Уж не заболела ли Ирис? – заметила слегка озабоченная мадам Ольга. – За ланчем она была сама не своя.

Зигрид пожала плечами, но не произнесла ни слова.

— Кстати, ты же заходила к ней днем – тебе не показалось, что она страдает? – спросила мадам Кризопрас бесхитростно.

— Я?.. Заходила днем? – как будто удивленно повторила Зигрид.

— Разве нет? – спросила старшая дама. – Да я и не знаю… Я просто спросила у Ратайчака, у себя ли все еще княгиня, и он сказал, что ему, мол, неизвестно и что графиня больше часа провела в будуаре у ее сиятельства…

— Этот Ратайчак сует свой нос в дела, которые никак его не касаются, я так считаю. Да это же чистый шпионаж! – раздраженно воскликнула Зигрид.

— О, оставь! – парировала мадам Кризопрас. – Ратайчак служит у моего брата больше двадцати лет и считает своим долгом знать, что происходит в доме, чтобы при необходимости всегда оказаться в нужном месте. Такого слугу сегодня днем с огнем не сыщешь, дражайший профессор! Зигрид, меня только удивляет, что ты спустя пару часов совершенно забыла о таком длительном визите к сестре, – добавила она простодушно.

Зигрид снова пожала плечами.

— Ну да, совершенно вылетело из головы, – подтвердила она. – Боже мой, это и не удивительно, в такую-то жару. И особенно когда так и не было сказано ничего интересного.

— Хм! – отреагировала вполне убежденно мадам Кризопрас, подавляя зевок.

Зигрид, на щеках которой рдели красные пятна и чье дыхание оставалось неровным, несмотря на заученно-вялый тон сказанного, взяла пирожное из серебряной чаши на чайном столе и подняла глаза.

— Боже мой, господин профессор, почему же вы не спускаете с меня глаз? – воскликнула она нервно и со злобой.

Доктор Глаухау тоже потянулся за пирожным.

— Ну, во-первых, допустим, это просто приятно, – сказал он, мило улыбаясь. – Во-вторых, вам же известна поговорка: и кошке не возбраняется смотреть на короля?

Зигрид презрительно скривила губы и бросила еще более презрительный взгляд на маленького профессора, который, наклонив голову, продолжал ласково на нее смотреть.

— Почему вы носите эти очки с круглыми линзами? – бесцеремонно спросила она. – Выпуклые круглые линзы? Это же выглядит как лягушачьи глаза!

— Однажды один студент на черной доске очень умело изобразил мой портрет и, обратным ходом по отношению к дарвиновской теории, в различных стадиях вывел из меня лягушку – дамы, это было замечательно нарисовано! Тем самым он доставил огромное удовольствие мне и другим тоже, и все же бедолага получил три дня карцера.

Славный профессор, казалось, был поглощен легкой болтовней, но при этом его решительно мучили угрызения совести из-за того, что он недостаточно позаботился об Ирис. Он доел свое пирожное и покинул дам, чтобы наверстать упущенное.

«Могу поспорить, у этой прекрасной белокурой бестии, Зигрид, рыльце в пушку, – размышлял он по пути. – Зачем она отпиралась, что была у сестры? Почему обзывала бедного Ратайчака шпионом? Зачем прикидывалась, что совершенно забыла о своем визите? Отчего вообще она так ненавидит дражайшее и милейшее ее сиятельство?»

— Ее сиятельство наверху, мой бесценный Ратайчак? – громко спросил он, так как встретил камердинера на лестнице.

— Так точно, господин профессор, – отрапортовал тот.

Профессору бросилось в глаза несколько озадаченное выражение его лица.