Книга Восхождение Плотника. Том 5, страница 72 – Антон Панарин

Впрочем, это было закономерно. Не люблю я когда меня водят за нос, а этот старый хрыч определённо юлил рассказывая о прошлом. Велимудр посмотрел на меня и во взгляде его промелькнуло понимание, будто он прочитал сейчас мои мысли и был готов принять гнев на себя.

— Я привёл тебя сюда для того чтобы понять кто ты есть. Не плотник, не староста, не бывший архитектор. Ты часть этого мира, и пора тебе это прочувствовать на собственной шкуре. Закрой глаза.

Я вздохнул и нехотя выполнил просьбу старца.

— Представь что ты и есть роща. Не пытайся отделить себя от рощи, слейся с ней. Пойми что вы едины. Ты связан с деревьями корнями, которые ты не видишь, но чувствуешь каждый из них. Ощути как корни поглощают живу, как она бежит… — Велимудр говорил что то ещё, но я его уже не слышал.

Я расслабился и увидел корневую сеть вспыхнувшую перед внутренним взором зеленоватой паутиной, уходящей во все стороны. Однако сейчас сеть леса выглядела по другому. Паутина корней тянулась через ельник, через бор, через овраг с ручьём, добиралась до мастерской и дальше, до самой Яриловки.

— Не останавливайся, смотри дальше. — Прозвучал вибрирующий голос Велимудра в моей голове.

В следующую секунду я перестал чувствовать собственное тело. Вместо этого ощутил внутри себя что-то тёмное, тяжёлое, засевшее глубоко в грудной клетке. Это была ярость которую я ощущал когда вбивал шило в глаз Прохору, когда обрушивал сосны на мёртвого медведя, когда вырвал сердце из груди Микулы. Каждое убийство оставило во мне свой след, каждая отнятая жизнь впечаталась в память и осела чёрной копотью в душе.

Ярость пульсировала, разрасталась, заполняла грудь удушливым жаром. На мгновение захотелось поддаться ей, выплеснуть наружу, обрушить на мир, который заставляет меня убивать ради выживания. Мир который больше подошел бы дикому зверю, а не человеку из двадцать первого века.

— Ненавижу… — прорычал я и почувствовал как слюна запузырилась в уголках губ, а потом я открыл глаза и не увидел ничего кроме алой пелены.

Будто кровь залила мне глаза и всё что я слышал это безумно быстрый ритм биения сердца, который лишь разгонял мою ярость. Хотелось схватить топор и наведаться к старостам соседних деревень. Убить их до того как они успеют напакостить. А после заявиться в ремесленную гильдию и…

На грани сознания появилось ещё что-то. Чувство которое просыпалось каждое утро когда Злата сопела мне в плечо, когда Древомир бурчал из-за стенки, когда Петруха радовался постройке нового дома. Грубая земная привязанность ко всему, что я построил в этом мире и ко всем, кого собрал вокруг себя. Можно ли назвать это любовью? Пожалуй, да.

Ярость и любовь столкнулись друг с другом и завертелись в безумном хороводе. Они переплетались и усиливали одна другую. Я убивал потому что любил, и любил потому что боялся потерять, а страх потери рождал ярость. Ярость толкала на поступки, о которых я потом жалел ночами, ворочаясь на лавке и вслушиваясь в фантомный плеск чужой крови.

И за всем этим, за яростью и любовью, за страхом и решимостью, пряталось нечто такое, от чего у меня по спине побежали мурашки. Ровный спокойный свет, лишённый оттенка. Это была жива. Не добрая и не злая, она просто есть. Течёт через всё живое и через каждого разумного, а уж куда направить этот поток, каждый решает сам. Жива не осуждает, не говорит как нужно жить, она просто существует как воздух.