Книга Восхождение Плотника. Том 3, страница 3 – Антон Панарин

Справа, у корней дуба, белели человеческие кости. Скелет лежал на боку, частично утопленный в мох, и по обрывкам длинного балахона можно было догадаться, что передо мной то, что осталось от волхва. По крайней мере так мне показалось.

Однако, при ближайшем рассмотрении стало ясно что его бедренные кости использовали для изготовления клиньев. А значит волхв всё ещё жив и где-то бродит, если его конечно не прикончил леший. Дуб над останками был угольно-чёрным от корней до первой развилки, кора отслоилась кусками, обнажив прогнившую древесину.

Я отвёл взгляд от костей и вернулся к алтарю. Раскрыл горшочек с живичной смолой и намазал ладони толстым слоем. Настолько толстым, что мне стало тяжело удержать в руках стамеску, так как она всё время выскальзывала. Да уж, весёлая меня ждёт работёнка…

Зелёная маслянистая плёнка живицы легла на кожу, пощипывая трещины на пальцах и ладонях. Пелагея говорила, что живичная смола создаст барьер, через который отравленная жива не проникнет в тело в течении пятнадцати минут. А значит нужно торопиться.

Я схватил покрепче стамеску и подошёл к южной грани. Лезвие нашло щель между правым краем кости и каменной стенкой зарубки. Зазор был меньше миллиметра, на глаз практически не различимый, но кончик стамески его нащупал.

Я надавил на стамеску, плавным нарастающим усилием, вкручивая лезвие в щель, раздвигая материал, а не ломая его. На реставрации нас учили, что сила без контроля превращает ремонт в разрушение, и за сорок пять лет этот принцип спас столько конструкций, что хватило бы на небольшой музей.

Камень ответил мгновенно. Вибрация, которую я едва ощущал стоя рядом с алтарём, подскочила в разы, и гул, доносившийся из глубины каменной толщи, стал таким низким и утробным, что у меня заныли зубы, а в переносице возникло давление, как при погружении на глубину.

Алтарь загудел, и гудение это не было похоже ни на один звук, который мне доводилось слышать на стройке, хотя перфораторы, отбойные молотки и вибропогружатели я слушал чаще, чем музыку. Нота была живой и злой, как будто камень предупреждал: не трогай.

Смола на ладонях внезапно стала теплеть доходя до нестерпимого жара, будто я окунул руки в кипяток. Пелагея могла бы и предупредить о таком эффекте, больно так, что хочется бросить чёртову стамеску. Но пока барьер работал, я скрипя зубами продолжал выковыривать клин.

Вот только он сидел в камне, как ржавый болт в бетоне, который проторчал в плите лет двадцать и прикипел к арматуре намертво. Я сменил угол, наклонил стамеску правее, вспоминая траекторию забивания, наискось, пятнадцать градусов от вертикали, и надавил снова, точно по оси.

Мышцы предплечья напряглись, стамеска скрежетнула по камню, и я почувствовал, как кость сдвинулась. Всего на волосок, на десятую долю миллиметра, но сдвинулась, и этого сдвига было достаточно, чтобы понять: клин пойдёт, если не торопиться и не сломать лезвие.

Стамеска скрежетала по камню, высекая мелкую серую пыль, оседавшую на рукавах и на лице. Клин пошёл, медленно и неохотно, постепенно вылезая из отверстия.

Белые дубы вокруг поляны дрогнули. Свечение в стволах мигнуло, как мигает лампочка при скачке напряжения, и на мгновение поляна погрузилась в темноту, чтобы через секунду снова залиться молочным светом, только тусклее чем прежде.