Книга Правила поедания устриц, страница 40 – Анна Мори

О Дункане говорить Рактер в самом деле не хочет, он уже видел эту историю десятки раз в разных лицах и вариациях и наверняка увидит снова: слишком верный мальчик, слишком умная девочка, и хорошо, если в финале никто не умрет.

— Напомнить о радости жизни? — недоверчиво повторяет она. — Удивительно, что вам пришло в голову что-то настолько романти… хм… не утилитарное. Цветы и птицы. Знаете, есть жанр в китайской живописи с таким названием — “цветы и птицы”… Я обожала факультатив по искусствоведению.

— Расскажете мне по дороге домой?..

Она смеется, кивает — еще пять минуточек; по-хозяйски, уже без особого смущения, лезет в карман пальто Рактера, выуживает из него сигареты и неловко прикуривает.

Они вместе выпускают дым в мелкий, не причиняющий беспокойства дождь. Аромат цветов из-за стены, с соседнего рынка, чувствуется даже здесь, смешивается с запахом сигарет. Щебет и клекот постепенно становятся громче и взволнованнее, время от времени слышится хлопанье крыльев очередной птицы, решившей покинуть свою клетку.

Потом Шей неожиданно, как бы невпопад произносит:

— Еще одно правило устриц вот какое: не привязываться к тем, кто бесполезен. Я придумала его одним из самых первых — еще давно, в раннем детстве.

Рактер удивлен и даже готов изобразить обиду, но вовремя соображает, что речь не о нем.

— Мне нравится бегать в тенях, потому что тут все честно, — продолжает она. — Люди не талдычат про семейные ценности, про героизм, самопожертвование, вечную дружбу и великую любовь. Как все тут вечно твердят, Гонконг — это большой рынок. Кто-то продает, кто-то покупает…

— Или крадет, или отбирает, или выпрашивает…

— Ну, где вы видели на рынке честные сделки? — разводит она руками. — Так или иначе, все в мире — это бартер. Мир… просто так устроен. Но когда другой человек может дать тебе только то, что у тебя и так уже есть, ты начинаешь им тяготиться. Это плохо? Мне должно быть за это стыдно?..

— Вы задаете эти вопросы — мне? Как будто сами не знаете, что я отвечу.

— Да… Знаю. Проблема в том, что я отвечаю себе то же самое… Я бы умерла без Рэймонда тогда, в детстве. То же и с Дунканом. Он был моим орудием выживания, а я — его. Но потом я выросла и научилась выживать сама. Рэймонд понимает, что значит выплатить долги и разойтись навсегда, но Дункан…

Не закончив фразу, она хмурится и трет висок, словно при головной боли. Потом спрашивает:

— А если бы я все же попросила вашего совета? Насчет своей семьи.

— Сфера эмоций — не мой конек. Но мне кажется довольно очевидным, что если что-то причиняет боль, от этого стоит избавиться.

Шей медленно кивает, но ничего не отвечает на это. Ее глаза в тени, и выражения он не видит; излучение же от нее — металлически-серое, тревожное, тоскливое.

Позже она рассказывает про китайские картины в жанре “цветы и птицы” — “хуаняо” — а он ей — про Кощея Бессмертного («Почему Марья Моревна держит Кощея в цепях в своем подвале? Тут явно вырезали какую-то интересную часть истории. Может, Ивану вообще не стоило в это влезать?» — хихикает Шей). Они ни словом не упоминают Дункана, когда идут пешком через шумный, полный ярких огней, баров и пьяной молодежи Монг Кок, — домой.