Книга Сломанный мир, страница 147 – Анна Мори

— Что произошло? Зачем вас здесь держат?

— Она изучает нас. Привозит сюда всех…яогуай… – старательно выговорила Рыжая чужое слово, – …которых находит в степях. Пытается понять суть нашей магии. Ставит опыты, препарирует тела, смотрит, что происходит с нами и нашими способностями под пытками. Оэлун хочет владеть этой силой…

— Ты здесь давно? – спросил он.

— Какое сейчас время года?

Он обнаружил, что забыл, как у кочевников называют месяц произрастания, и сказал просто:

— Третий месяц.

— Третий… Скоро зацветут маки – вот бы посмотреть. И небо увидеть… Я здесь почти два года.

Гэрэлу вспомнились слова Джин-хо: «Я всегда думала, чтояогуай – это просто сказка… Говорят, еще лет пятнадцать назад яогуай было довольно много – что же изменилось?..»

Женщина, спятившая от ненависти и желания отомстить, – вот что. Вот почему Джин-хо ни разу не видела Чужих, вот почему он сам не встречаляогуай уже так давно, что тоже почти готов был считать их сказкой.

— Здесь есть еще кто-нибудь?

— Нет. Остались только я и Оборотень. Хотя и он уже едва дышит. Слепой, – она кивнула в сторону обезглавленного тела, висевшего под потолком, – умер неделю назад. Эрдэнэ… умерла недавно. Остальных… уже давно нет.

— Эрдэнэ – твоя дочь?

— Была.

— Зачем она им понадобилась? Она ведь просто человек…

— Понадобилась не она, а я.

Пытать дочь, чтобы заставить мать делать то, что нужно… Гэрэл не мог назвать Оэлун-хатун чудовищем, ему ведь и самому приходилось делать подобное, и, если подумать, он был не лучше нее. Но то, что она делала с Чужими, было страшно-бессмысленно, как и любое безумие.

— Если бы я могла объяснить этой сумасшедшей, как работает волшебство, я бы объяснила, – ровно, без выражения говорила Рыжая. – Если бы могла отдать ей свою силу, отдала бы всю до капли, но это невозможно. Если бы она позволила мне служить ей, я бы делала все, что она хочет – но это ей было не нужно…

— Послушай… – Что сказать человеку, у которого отняли самое дорогое? – Ты выберешься отсюда.

— Нет. Во мне почти не осталось жизни. Да и незачем мне жить без Эрдэнэ.

— Ты выздоровеешь. В твоей жизни еще будет много всего, – сказал он, хотя сам не особо в это верил. – Ты ведь хотела снова увидеть небо и цветущую степь. Моя мать говорила, что всегда есть надежда…

— Потому что у нее был ты.

— Нет, вряд ли я мог дать матери надежду на что-то, – возразил он. – Я никогда не мог ей помочь, я был не нужен ей…

Глаза Рыжей вспыхнули гневом.

— Никогда так не говори. У таких, как я, дети рождаются, только если мы по-настоящему этого хотим.

Гэрэл этого не знал. Возможно, лет пятнадцать назад, когда был озлоблен на весь свет, он бы даже возненавидел мать за то, что она, оказывается, привела его в этот мир добровольно – а потом еще и посмела умереть, оставив его в одиночестве. Но сейчас почувствовал лишь боль без тени злости. Как же ей, наверное, было страшно, как одиноко, что она решилась родить его, хоть и знала, что обрекает на такую же ужасную жизнь, что влачила сама…

— Надежда… – говорила Рыжая. – Надежда – это просто другое слово для самообмана. Твоей матери посчастливилось не узнать, как это – когда надеяться просто не на что.

— Можно надеяться хотя бы отомстить…

Он сказал это бездумно, на самом деле не считал так. Гэрэл давно уже понял, что всему миру не отомстишь, да и Оэлун-хатун была наглядным примером того, в какой страшный тупик месть может завести, если вовремя не остановиться. Но Рыжая согласилась: