Книга Сломанный мир, страница 114 – Анна Мори

Казалось, он все еще чувствует во рту привкус крови. Он поднес к глазам палец, который во сне порезал крючком – но, конечно, кожа была не повреждена.

И все же приснившееся место было в каком-то смысле реально – он был уверен в этом. Значит, реальна была и беседа с Ху-сяньшеном?

«Я не забуду этот сон и наш разговор», – решил Гэрэл и, хотя не понимал его смысла и ничего из сказанного Господином Лисом не показалось ему важным, несколько раз прокрутил его в голове, пока не убедился, что тот не выветрится из памяти.

Дурные сны продолжали мучить.

Это была одна из тех ночей, когда Гэрэл не был уверен, спит или бодрствует, не мог отличить воспоминания от кошмаров.

В этот раз ему снились Юг и тени прошлого. И опять – мать. Одна из тех сцен, которые он мечтал вырезать из памяти, но не мог.

Это случилось больше двадцати пяти лет назад. Сколько ему было – три года, четыре? Он не знал точно, слишком часто видел подобные сцены, а потом – став старше – порожденные ими кошмары.

Гэрэл помнил, что тогда, в первый раз, было темно: то ли утро, то ли поздний вечер. Он пробрался в клетушку матери, потому что соскучился. Она спала, волосы, всегда удивительно чистые и красивые, рассыпались по прикрытой грязными тряпками соломе, словно лучи Луны. Он хотел лечь рядом и обнять ее, но услышал шаги – и прижался к стене, надеясь, что его не заметят.

Кто-то зашел и остановился возле подстилки, возвышаясь над спящей, словно башня. В полутьме Гэрэл не видел лица. Мощная фигура могла принадлежать Баатар-хану – а могла кому-то другому. Многие из племени приходили к его матери: на людях никто не признался бы, что марает руки о беловолосую демоницу, но все все понимали.

(Когда родился Гэрэл, его не убили только потому, что каждый из мужчин улуса мог быть его отцом – в том числе и Баатар. Но никто не был уверен в отцовстве: странный светловолосый ребенок ни на кого из них не был похож, вообще выглядел совсем не так, как жители Срединных Государств. Поэтому каждый, проходя мимо, норовил ударить его, плюнуть вслед. И назвать демонским отродьем или ублюдком – какое-то время у него и не было никакого другого имени. Потом мать стала называть его Гэрэл – «свет»; имя звучало как злая издевка, но она вовсе не насмехалась – просто знала на языке людей не так уж много слов и выбрала, по ее мнению, самое красивое.)

По изменившемуся ритму дыхания он понял, что мать проснулась, хоть и не открыла глаза, и вошедший, должно быть, – тоже; впрочем, ему все равно, спит она или нет.

Мужчина забрался на мать Гэрэла, приспустил штаны, приподнял лохмотья, что служили ей платьем, и начал ерзать туда-сюда.

В полутьме они были словно двухголовое и четырехрукое чудовище, что-то вроде тяжело сопящего паука.

Мать, которую возили взад-вперед по подстилке, подняла веки и увидела Гэрэла, съежившегося у стены. Ее нечеловеческие голубые глаза как будто слегка светились в темноте, и он ясно увидел в них слезы. Ей было стыдно, страшно и очень больно. Но она не сопротивлялась насильнику: знала, что будет только хуже.

Он хотел убежать, но ему тоже страшно, слишком страшно, чтобы сдвинуться с места. Она стиснула зубы и старалась сдерживать стоны, чтобы не испугать ребенка еще больше.

Мужчина без лица продолжал двигаться на ней, неспешно и деловито.