Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 14 – Ляля Либерман

Пункт три целых две десятых: «Стороны обязуются поддерживать физическую близость в период овуляции в течение шести месяцев с момента регистрации брака».

Пункт пять целых одна десятая: «Личные вопросы о прошлом, чувствах, мотивах запрещены без письменного согласия обеих сторон».

Пункт семь целых четыре десятых: «После рождения ребенка стороны проживают раздельно. Виктор Андреевич обеспечивает материальное содержание матери и ребенка до совершеннолетия».

Холодно. Точно. Ни единой лишней буквы. Без запятой, за которой можно спрятать надежду. И нет пробела, в который можно втиснуть мечту.

Лиза закрыла глаза.

Вспомнила строки из «Анны Карениной». Те, что бабушка читала ей в детстве. Когда она болела, не могла уснуть. Мир казался слишком большим и страшным, а одиночество — слишком глубоким. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Их семья начиналась с пункта один целых одна десятая.

— Ну что, дитя мое? — спросила бабушка, не оборачиваясь.

Голос был гладким, как стекло. Только легкая, едва уловимая дрожь. Даже когда болезнь подкрадывалась к ней тихо, по-воровски, она держалась. Когда врачи говорили свои страшные слова, а Лиза плакала по ночам в подушку, она оставалась стойкой. Несгибаемой. Леди не плачут.

— Он хочет, чтобы мы были вместе, бабушка. Без эмоций.

— А ты?

— Он не плохой человек. Только заледенел, в своих системах.

Старая женщина кивнула. Повернула к Лизе неподвижное лицо.

— Поклянись мне, что ты не искалечишь свою жизнь. Ради меня. Поверь. Я уже не стою того.

Честно глядя ей в глаза, Лиза поклялась. И этот грех она приняла на себя. Ради любви.

Бабушка опять качала головой, верила. Медленно, как кивают приговору или судьбе. С которой давно смирились, но которую так и не приняли до конца.

В этом была древняя, выстраданная мудрость. Она приходит к тем, кто пережил войны, потери, изгнания. Хоронил мужей и провожал в последний путь детей. Кто десятилетиями носил траур, но сохранил спину прямой, а душу — чистой.

Жертва ради любви не унижает. Вот только тот, ради кого она приносится, не обязательно должен знать подробности. Иначе, не примет ее.

А на следующее утро Виктор приехал сам.

Он поднялся по узкой лестнице старого дома без единого звука. Только легкое, почти невесомое присутствие, от которого сам воздух становился плотнее. Остановился у двери. Не постучал. Ждал, пока Лиза откроет. Сама.

Как будто знал, что она почувствует его присутствие. Как море чувствует приближение корабля. Так воздух чувствует грозу. А старая, больная память чувствует приближение того, кого когда-то любила.

— Контракт прочли? — спросил он, входя.

— Да.

— Вопросы есть?

— Нет.

Он положил папку на стол.

Кожаная обложка. Плотная, тяжелая бумага, пахнущая дорогим офисом и чужими деньгами. Печать агентства — герб, которого она никогда не видела, но который уже запомнила навсегда. Все — лучшего качества. Как все в его жизни.

— Подпишем здесь. Сейчас.

Лиза взяла ручку. Холодный металл, гладкий пластик, идеально заточенный стержень. Ее рука не дрожала. Она писала свое имя — «Елизавета Николаевна Волкова». Четко, с нажимом, буква к букве. Как учила бабушка: «Подпись — это тень души, дитя мое. Должна быть ясной. Чтобы даже через сто лет, когда нас уже не будет, тот, кто прочтет, понял: здесь стоял человек. А не тень. Не функция. Не средство».