Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 70 – Мария Соник

Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда.

Лайам ap'Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна — она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей — всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско.

Он сидел в низком, продавленном кожаном кресле у окна комнаты Феликса, и остывший чай на дне кружки — темный, горький, с маслянистой пленкой сверху — казался идеальным символом его же потухших надежд. За окном мужского общежития выл промозглый, пронизывающий до костей ветер, сотрясая голые ветви дубов, а в голове Лайама — монотонно, заезженной пластинкой — стучала одна и та же мысль, не давая покоя. Он пришел к лучшему психологу из всех, кого знал, к некроманту, способному разобрать человеческую душу на атомы и собрать обратно, с простым, как удар меча, вопросом: как понять, что ты ей не безразличен? Что за ее колкостями, за ее закатываниями глаз, за этим ледяным «отстань от меня» — не только раздражение? Что где-то глубоко, под слоями брони, есть что-то еще?

Феликс, как всегда, был само спокойствие. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и его бледное, бесстрастное лицо не выражало ни сочувствия, ни насмешки. «Поговори с ней. Прямо. Скажи: „Я хочу быть с тобой“. Без игр, без подколов, без этих твоих фирменных улыбочек». Лайам тогда лишь горько усмехнулся, представив ее реакцию. Легко говорить «поговори», когда она смотрит на тебя так, будто ты — личное оскорбление, насланное темными богами ей в наказание. Когда каждое твое слово она воспринимает как провокацию, а каждый твой шаг — как вторжение.

Они уже заканчивали, когда в дверь постучали. Коротко, решительно, без тени сомнения. Лайам не придал бы этому значения — у Феликса иногда бывали гости, странные типы с темными кругами под глазами, с которыми они обсуждали запретные ритуалы, — если бы не голос. Низкий, чуть хрипловатый от быстрого бега, но четкий, как удар хлыста.

— Феликс, открой. Я знаю, ты там.

Он замер с кружкой на полпути к губам. Эйра. В мужском общежитии. В почти полночь. У двери его друга. Этого не могло быть. Или — это была та самая насмешка судьбы, которой он от нее постоянно ждал. Та самая, что подсовывала ему её лицо в каждой толпе, её голос в каждом разговоре, её имя в каждом списке.

Лайам поставил кружку на стол так резко, что чай плеснул через край на резные костяшки шахматных фигур, расставленных на доске. Феликс лишь молча вытер пальцы белоснежным платком, глядя на Лайама с тем специфическим, изучающим любопытством, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Усилием воли он все же заставил себя остаться в кресле, приготовившись к актерской игре. Пусть думает, что он спокоен. Пусть никто не видит, как грохочет сердце.

За дверью и правда стояла она. В распахнутом плаще, с растрепанными ветром волосами, которые она даже не пыталась поправить. Щеки горели морозным румянцем, а глаза… глаза горели решимостью человека, который пришел штурмовать неприступную крепость в одиночку.