Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 33 – Мария Соник

— Я не жду. Ничего и никого.

— Конечно, нет. — Она лениво повернула голову и посмотрела на меня с высоты своего возраста и опыта. — Просто скажи ему, что ты злишься. Мужчины не понимают намеков. Они понимают только слова. Желательно короткие и с глаголами.

— Я не злюсь!

— Ты перекладываешь учебники по алфавиту, Эйра. Это крик о помощи. Клинический симптом.

Я тогда промолчала, стиснув зубы до скрежета. Мира была умной. Слишком умной для моей же пользы. Слишком проницательной.

И вот наступила суббота. День, когда я могла не думать о нем. День, который принадлежал только мне. День свободы.

Я вылезла из теплой, уютной постели, накинула мягкий, пушистый халат, который Мира называла «безразмерным счастьем» и грозилась выкинуть, и побрела в умывальную комнату. Коридор женского общежития тонул в утренней полудреме. Все двери были плотно закрыты — соседки либо разъехались по домам, либо отсыпались после тяжелой учебной недели, наглухо задёрнув шторы. В умывальной пахло мятной пастой, влажной керамикой и мыльной пеной. Я умылась ледяной водой, фыркая и отплевываясь, привела волосы в относительный порядок, чувствуя, как прохлада смывает остатки сна, освежает мысли.

Я уже собиралась вернуться в комнату, чтобы наконец позавтракать в тишине и гордом одиночестве, как вдруг замерла.

Шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. Они раздавались в дальнем конце коридора, приближаясь, не сбавляя темпа. В женском общежитии. На третьем этаже. Где комендантша, которая зорче сторожевого цербера, не пропускала даже почтальонов с уведомлениями, даже курьеров с доставкой.

Я застыла у своей двери, не в силах пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это ошибка. Случайность. Или я еще сплю, и это продолжение моего лихорадочного сна.

Шаги стихли прямо за моей спиной. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Стук в дверь. Три удара. Коротких. Спокойных. Уверенных. Без той наглой, развязной самоуверенности, которая была в нем обычно, но и без тени сомнения или робости. Так стучат, когда точно знают, что им откроют.

Я не двинулась. Стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край халата, и смотрела на деревянную поверхность двери, за которой чувствовалось чужое, напряженное присутствие. Может быть, если замереть и не дышать, он уйдет? Решит, что ошибся? Что меня нет? Что я уехала?

— Эйра, я знаю, что ты там. — Голос Лайама прозвучал приглушенно, но каждое слово было четким, как удар хрусталя о стекло. — Открывай.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты?

— Эйра, — повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком.

— Что тебе нужно? — выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного.

— Поговорить.

— Мы не договаривались.

— Поэтому я и пришел.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку.