Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 30 – Мария Соник

Она была красивой. Не той вульгарной, кричащей, искусственной красотой Лейлы, к которой он привык и которая ему уже оскомину набила. А настоящей. Живой. В ней была глубина. Омут, в который он падал с каждым днем все глубже и глубже, не в силах остановиться. Ее глаза, когда она злилась, метали молнии. Ее губы, когда она объясняла сложную структуру заклинания, сводили с ума. Ее руки — маленькие, изящные, с тонкими пальцами, но такие сильные — руки целителя, которые могли даровать жизнь или отнять ее одним движением.

Он хотел, чтобы эти руки трогали его. Не для лечения. Не по необходимости. А просто так. Просто чтобы он чувствовал ее тепло, ее прикосновения, ее заботу.

Лайам остановился у высокого окна. За стеклом стремительно темнело, зажигались первые, робкие звезды и желтые огни в окнах Академии. Где-то внизу студенты возвращались с ужина, смеялись, болтали, жили своей обычной, простой жизнью. А он стоял и смотрел на свое отражение в темном стекле — темное, с горящими, лихорадочными глазами, с хищным оскалом.

— Идиот, — сказал он себе вслух, передразнивая ее интонацию, ее голос. — Полный, конченый идиот.

Он не знал, что делать. Подойти к ней сейчас? Ворваться в ее комнату, наплевав на все правила? Схватить за плечи и вытрясти из нее это ледяное, убийственное спокойствие? Извиниться? Объяснить, что Лейла — пустота, инструмент, дымовая завеса, которую он пускал в глаза, чтобы никто не догадался, что его сердце уже два года как украдено, похищено, присвоено?

Глупо. По-детски глупо. Он думал, что если будет вести себя как обычно — одна, вторая, третья — то Эйра не заподозрит правды. Думал, что так безопаснее. Что если она узнает, как сильно, как безнадежно он ее хочет, то засмеет его. Или, что еще хуже, пожалеет. Посмотрит с этой своей жалостью, которая убивает вернее любого заклинания.

А теперь она ушла. Сказала: «Разберись со своей личной жизнью». Как капризному мальчишке. Как тому, кто не дорос до серьезных чувств, до настоящей любви.

Лайам усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, горькой.

— Она права, — прошептал он в холодное стекло, глядя, как от его горячего дыхания оно запотевает, затуманивается. — Разберись. Сначала разберись.

Он разберется. Завтра же. С утра пораньше, на рассвете, он перехватит ее у входа в целительский корпус. Скажет все. Без дураков, без игр, без масок. И плевать, что пошлет. Плевать, что отвергнет. Он умеет ждать. Он ждал два года. Подождет и еще, сколько понадобится. Главное — чтобы она не досталась никому другому. Никому.

Мысль об этом обожгла его изнутри, как раскаленное клеймо, как удар молнии. Представить, что кто-то другой смотрит на нее, касается ее, вызывает этот огонь в ее глазах… Нет. Только не это. Он сметет любого, кто приблизится. Сотрет в порошок. Раздавит. Потому что она — его. Даже если она сама этого еще не поняла. Даже если отрицает. Даже если ненавидит.

Он вспомнил, как она шла по коридору сегодня утром. Делая вид, что не замечает его, но сжимая учебники так, что на корешках оставались белые пятна от пальцев. Она чувствует. Он знал это. Знал каждой клеткой, каждой фиброй своей одержимой, больной души.

Просто ей нужно время. И правильный подход.

Лайам повернулся и увидел на полу тонкую, шелковую ленту-закладку, выпавшую из ее учебника. Он наклонился, поднял ее, поднес к лицу. Пахло травами, старыми, сухими страницами и чем-то неуловимо сладким. Ею. Только ею.