Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 228 – Мария Соник

— Спор, значит, — прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. — Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она — всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно.

Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов.

Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама.

И, что самое ошеломляющее, самое пугающее и самое чудесное — меня это не ужасало. Вместо холодного страха где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке сердца, который я так долго и старательно игнорировала, запирала на замок и заваливала грудой учебников, — там распускался бутон. Тёплый, золотистый, сияющий, полный жизни и предвкушения.

Бутон того, чему я наконец перестала сопротивляться. Бутон любви, которая была сильнее моих страхов. И я ещё не знала, что этой любви очень скоро предстоит пройти испытание самым жестоким, самым подлым предательством, какое только можно вообразить. Я просто стояла, дышала им и была счастлива. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.

Неделя до бала пролетела как одно мгновение — стремительное, яркое, наполненное предвкушением и той особенной, звенящей нервозностью, какая бывает только перед очень важными событиями.

Академия гудела, как растревоженный улей, и этот гул был слышен повсюду: в коридорах, где стайки девушек собирались у подоконников, разворачивая перед собой журналы мод и оживленно жестикулируя; в аудиториях, где даже самые прилежные студенты то и дело отвлекались от конспектов, чтобы обменяться многозначительными взглядами; в общей столовой, где за обедом обсуждались исключительно наряды, прически, украшения и стратегии приглашений на танец.

Парни, обычно небрежные и чуть насмешливые, теперь чистили парадные мундиры с таким усердием, будто от блеска пуговиц зависела их дальнейшая карьера, и репетировали перед зеркалами пригласительные фразы, шепотом проговаривая их снова и снова, чтобы не запнуться в решающий момент.

Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых».

А декан Морган — тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, — проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул.