Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 223 – Мария Соник

— Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.

Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь.

— Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?

— Ну, — он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. — Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь.

Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его.

Мы говорили. Боже, как мы говорили. Болезнь словно сломала все барьеры, все искусственные преграды, которые мы выстроили между собой за годы учёбы, за статусами «целительница» и «боевой маг», за дурацкой привычкой делать вид, что мы всего лишь друзья детства. Часы текли, как густой мёд — медленно, тягуче, сладко. За окном серый осенний свет сменялся закатным золотом, а мы всё говорили и говорили, и не могли наговориться.

Я рассказывала ему о родителях. О том, о чём никогда и никому не рассказывала. О матери, леди Тайл, которая с самого моего детства имела перед глазами чёткий, выверенный образ идеальной дочери — фарфоровой леди в бальных платьях, с безупречными манерами и единственным стремлением удачно выйти замуж. И которая никак, ну никак не могла смириться с тем, что её дочь предпочитает лабораторный халат, испачканный реактивами, самым дорогим нарядам. Каждое моё возвращение домой на каникулы превращалось в поле битвы: «Эйра, выпрями спину!», «Эйра, зачем тебе эта магия, если от неё пахнет лекарствами?», «Эйра, лорд такой-то проявил к тебе интерес, а ты опять сидишь в своей башне!». Я выплёскивала всё это Лайаму — горечь, разочарование, детскую обиду на то, что родная мать не принимает меня такой, какая я есть.

Я рассказала и об отце. О лорде Тайле, который вечно прятался за «Вестником Магических Новостей», создавая вокруг себя непроницаемый кокон молчания. Но иногда — очень редко, за ужином, когда мать выходила из столовой, — он опускал газету, смотрел на меня поверх очков и говорил что-то такое… что-то, от чего у меня перехватывало горло. «У тебя талант, дочка. Не закопай его в угоду чужим ожиданиям». Одна фраза. Всего одна. Но из неё становилось ясно: он видит меня. Он понимает. Просто он так же заперт в своём молчании, как я в своей лаборатории. Просто он не знает, как это показать.

Лайам слушал. Он вообще умел слушать — я поняла это только сейчас, в этой звенящей тишине его комнаты, когда мы остались вдвоём против всего мира. Он не перебивал, не пытался вставить своё «а вот у меня…», не давал непрошеных советов. Он просто слушал. Кивал. Иногда задавал вопросы — точные, глубокие, показывающие, что он не просто пропускает мои слова мимо ушей, а пропускает их через себя. И от этого внутри разливалось странное, непривычное, щемящее тепло.