Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 222 – Мария Соник

Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость — всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность.

Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией.

Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.

Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.

Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения.

На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.