Книга Найди меня в сердце ночи, Каноко, страница 19 – Лин Си Ён

Возразить Каноко не успела. Да даже если бы успела, не смогла бы объяснить, что один невинный вопрос – совсем не готовность написать научную работу на эту тему. Потому лишь бросила взгляд на отца. Вдруг тот передумает? Но папа лишь улыбнулся и одобрительно кивнул.

Первокурсник был младше Каноко на четыре года и, как она подозревала, сейчас отчаянно соображал, зачем ей, взрослой, потребовалось возвращаться в школу. Мысли его наверняка были не слишком радужные, – и что-то внутри Каноко сдулось, не успев наполниться. А чего она ожидала? Типичная хикикомори, некрасивая, неуспешная, не умеющая общаться с людьми, да еще и ёкаев видит. Комбо непопулярности.

— Кабинет здесь.

Каноко кивнула в ответ и замерла, собираясь с силами, чтобы постучать. Знала директор плохо – даже сквозь дверь было слышно, что темой занятия была не Вторая, а Третья мировая война. Первокурскник явно не понял, почему она не проходит внутрь, и сам отворил дверь.

— Накамура-сенсей, добрый день! Извините, что прерываю: Мори-сенсей велела проводить новую ученицу!

— Новенькая? Заходи, садись, занятие уже началось, поэтому представишься в конце.

Каноко замерла было в ступоре, но первокурсник не слишком почтительно ткнул ее в плечо, а когда она пошатнулась, переступила ногами, чтобы не потерять равновесие, и оказалась внутри класса, захлопнул сзади дверь. Лучше бы в мышеловку попалась, было бы не так больно.

Двадцать пар глаз смотрели на Каноко, а та отчаянно уговаривала себя, что разреветься – вообще не лучшая идея. Вся сила воли ушла на то, чтобы ноги не совсем уж подгибались и она смогла добрести до первого попавшегося свободного места. На контроль выражения лица – наверняка абсолютно нелепого, – рук, мнущих краешек кофты, и направления движения уже не хватало вычислительных мощностей.

Рухнув на стул, Каноко сгорбилась было, но вбитая тяжелой рукой тренера осанка сама вылезла наружу. Пришлось поднять взгляд на доску: там красовалась огромная схема театров военных действий. Заполнен был только 1962 год, но учитель, все это время что-то сверявший в журнале, уже зажал в пальцах мел и приготовился писать дальше.

Совсем молодой, он, наверно, был ровесником Каноко, может на пару лет старше. А вот, уже окончил университет, преподает. И когда только успел? Сенсей наконец повернулся лицом к студентам, и Каноко пропустила вдох.

«Куда ты потом? Ну, когда выпишут?»

«Попрошу остаться здесь. Но… скорее всего, в Токио, к родителям».

«Отлично! То есть… Я знаю, что тебе здесь нравится гораздо больше. Но в Токио мы можем встретиться, если захочешь».

Кажется, встретились. Сенсей приветливо улыбнулся, и Каноко вспомнила эту улыбку.

А Хината уже рассказывал про следующий, 1963-й, год.

— …на этом фронте японская авиация существенно продвинулась, – Хината продолжал писать на доске, и Каноко, буква в букву, черточка в черточку, копировала все в тетрадь.

«Продвижения на фронте» вместе с «положением в международных отношениях» и «особенностями сложившейся в регионе гуманитарной ситуации» казались густым цветистым лесом, слишком грязным и разросшимся от бесконечных бестолковых слов и избыточных формулировок. Каноко пряталась в нем не хуже каппы или кодамы, лишь бы не видеть чужой лукавой улыбки.