Книга Симбиоз. Моя чужая вина, страница 68 – Майя Фабер

Том пятится к стене, не испуганно — настороженно, как зверь, готовый к прыжку. Прыгать нет смысла, но сдаться без боя — выше его сил. Третий охранник, молчаливый, достает из-за пояса шокер, устанавливает заряд и стреляет. Том падает на колени. Минималка, можно терпеть.

— Эй! — Первый охранник терпеть не хочет. — Нафига? Весь кайф обломал.

— Тупой у тебя кайф, — комментирует второй. В руке у него чемоданчик.

Двое разворачивают Тома лицом к стене, сдирают рубашку, крепко удерживают за руки. Переговариваются, смеются. Слова разобрать тяжело, уши как заткнуты ватными пробками — последствия разряда. Где-то рядом щелкает, открываясь, чемоданчик.

— Вот и твой подарочек, — произносит первый охранник достаточно громко, чтобы Том разобрал. Специально.

К спине прикасается ледяное, Том вздрагивает, вызывая смешки. Холод сменяется болью: сотни иголок разом впиваются в спину, вдоль позвоночника, с обеих сторон. Том хватает ртом воздух, глаза зажмурены, брови напряженно сведены. Охранник сделал ему одолжение — без шокера было бы в сотню раз хуже. Больнее. Тонкие нити проникают все глубже, прорезая себе дорогу, обвивая позвонки, выстраивая соединения.

Руки отпускают его, и Том падает на пол. Пошевелиться невозможно, трудно даже дышать.

— Видишь это? — Первый охранник наклоняется, мотает перед лицом пластинкой на цепочке. Маленькая сенсорная кнопка со сканером отпечатка. — Поясняю один раз: с этой секунды ты делаешь то, что тебе говорят. Сказано идти — идешь, сказано ползти — ползешь. Больше никакого сопротивления, а иначе...

Охранник выпрямляется, нажимает на кнопку, поглаживает ее, расплываясь в довольной улыбке, и отпускает. По телу проходит разряд, от центра спины, от спинного мозга, к каждой живой клетке, он вышибает мысли, дыхание, сознание, жизнь.

Новенький так и стоит на коленях, не шелохнувшись и почти не дыша. Теперь и его черед.

Я застыла на пороге, не решаясь сделать шаг вперед. Все словно замерло вместе со мной, и любое движение, любой звук могли разрушить хрупкое равновесие, повисшее между нами.

— Оттуда, — прошептал он, но это единственное слово прозвучало так мучительно, что отдалось во мне резким толчком, вынуждая осознать, насколько близко мы подошли к границе, за которой уже нельзя притворяться, что все нормально. Я сразу поняла, о чем он говорит.

— Тебе все еще плохо? — спросила я, замечая, как мой голос дрожит.

Его молчание сказало больше, чем любые фразы. Медленно, с трудом он отвернулся, словно избегая моего взгляда, но я не могла просто так оставить его в одиночестве. Набравшись решимости, я подошла ближе.

— Покажи мне, — попросила я почти неслышно, не уверенная, что он согласится.

Том поколебался всего мгновение, но затем все-таки повернулся ко мне спиной. В полумраке комнаты шрамы выглядели страшнее, точно кто-то с маниакальной жестокостью старался оставить на нем знак того, что происходило там, в плену. Тонкие извилистые линии сплетались в уродливый узор, и я коснулась кончиками пальцев одной из них. Том едва заметно вздрогнул, мышцы напряглись, но он не отстранился, позволяя мне изучать его.

— Чарли… Зачем тебе это видеть?

— Потому что это несправедливо, — ответила я, не отрывая взгляда от его спины. Каждый шрам словно горел под моими пальцами, рассказывая историю боли и страха, и я отчаянно хотела взять на себя хотя бы часть этого груза.