Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 35 – Юлий Люцифер

— Согласен.

— Ещё?

Он помедлил.

— Если Пепельная память начнёт влиять на тебя сильнее, чем сейчас, ты скажешь.

Элина посмотрела на него.

— Как я пойму?

— Если появятся провалы в памяти. Чужие привычки. Слова, которых ты не знаешь, но произносишь. Если начнёшь видеть места, где не была. Если на коже появятся имена других людей.

Мира резко встала.

— Артарион.

— Она должна знать.

— Не всё сразу.

— Это касается её тела.

Элина медленно опустила взгляд на свою ладонь.

На коже серел маленький след её собственного имени. Своего. Пока своего.

— Принимается, — сказала она. — Но вы тоже скажете, если ваше проклятие ухудшится.

— Это не относится к сделке.

— Относится. Если моя сила может добить вас быстрее, я должна знать.

— Тебе это не нужно.

— Мне решать.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

Когда открыл, в них была не злость. Боль, тщательно убранная вглубь.

— Согласен.

Он записал последнее условие. Потом поставил свою подпись:

Артарион Морвэйн.

Перо перешло к Элине.

Она смотрела на пустое место под его именем.

— Что мне писать?

— Как хочешь.

— У меня нет фамилии.

— Тогда не пиши фамилию.

Простое решение. Но рука всё равно не двигалась.

Элина вспомнила родовую книгу. Костяное перо. Черту, проходящую по её имени. Буквы, которые бледнели под чужой властью.

Здесь лист был обычным. Чернила — тёмными. Перо — деревянным. И никто не держал её за плечи.

Она написала:

Элина.

Только так.

Без дома.

Без разрешения.

Без прежней клетки.

Когда последняя буква легла на бумагу, серый след на ладони потеплел. Не вспыхнул. Не засиял. Просто стал ощутимым, будто тело признало сделанный выбор.

Артарион взял лист, посыпал песком, стряхнул излишки и передал Мире.

— Храни у себя.

— Умно, — сказала лекарка. — У меня хотя бы никто не роется без риска лишиться пальцев.

Элина села. Усталость навалилась внезапно, но она удержалась прямо.

— Теперь я хочу знать о проклятии.

Мира сразу покачала головой.

— Тебе нужно спать.

— Мне нужно перестать быть последней в очереди.

Артарион некоторое время смотрел на неё, потом подошёл к двери и задвинул засов.

Не чтобы запереть её.

Чтобы никто не вошёл.

Это было важно, и Элина заметила.

Он вернулся к столу, снял застёжки камзола, потом медленно расстегнул ворот рубахи.

Мира отвернулась не из стыда. Скорее из усталого уважения к боли, которую видела много раз и всё равно не привыкла.

Элина не отвела взгляд.

На груди Артариона, слева, под ключицей, тянулась чёрно-красная трещина. Она не лежала на коже — жила под ней. Края её светились глухим жаром, как угли под слоем пепла. От неё расходились тонкие нити к рёбрам. Одна уходила вниз, опасно близко к сердцу.

Это не было похоже на красивое проклятие из легенды.

Это было похоже на медленную казнь.

— Каждый рассвет, — сказал Артарион, — она продвигается.

Элина встала и подошла ближе, забыв спросить разрешения. Остановилась в шаге.

— Больно?

— Да.

— Всегда?

— По-разному.

— Сегодня сильнее?

Он молчал.

Ответила Мира:

— За эту ночь метка ушла на два пальца ниже.

Элина подняла глаза на Артариона.

— Из-за меня?

— Из-за того, что рядом с проклятием оказалась сила, способная его вспомнить, — сказал он. — Не из-за тебя.

— Вы снова выбираете слова так, чтобы мне стало легче.

— Плохо получается?

— Плохо.

Он застегнул рубаху, но Элина успела заметить: пальцы у него едва заметно дрожали.