Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 117 – Юлий Люцифер

— Поднять общую печать!

Поздно.

Элина поняла это не из гордости. Просто белая тишина уже не держалась. Один звук нашёл другой. Одно имя — следующее. Люди, которых держали в нижних камерах, начали произносить себя. Сначала осторожно. Потом громче.

— Лиан!

— Мера!

— Остр!

— Вена!

— Ро!

— Я здесь!

— Меня зовут Сей!

— Я не пустой!

Коридор наполнился ударами.

Белые кольца на запястьях Элины снова сжались, пытаясь остановить источник нарушения. Она упала на одно колено. Не от покорности. От боли.

И увидела пол.

На полу тоже были царапины.

Их почти полностью стерли шагами, белой пылью, водой, годами. Но прямо перед ней, у стыка каменных плит, проступала круглая линия. Не имя. Не слово. Узкий контур, едва заметный под слоем извести и соли.

Элина провела по нему пальцами.

Кольца обожгли сильнее.

Контур продолжался.

Она стала счищать белый слой ладонью. Быстро, почти отчаянно. Под пальцами проступал рисунок: тонкий обод, похожий на венец из неровных зубцов. Не золотой. Не дворцовый. Не красивый.

Корона, вырезанная в камне теми, кому не позволили оставить себе даже фамилию.

Старый знак.

Пепельная корона.

Не как титул.

Как память о тех, кто не согласился исчезнуть.

В тот миг белые кольца на её запястьях лопнули.

Не громко. Просто рассыпались тонкой пылью, осели на пол и потускнели.

Элина положила обе руки на вырезанный круг.

Кровь из разбитых ногтей попала в борозды.

Камень стал тёплым.

Не живым.

Помнящим.

И под пальцами, сквозь пыль и старые царапины, проступила последняя строка:

“Корона не у того, кто правит. У того, кто помнит имена.”

Элина не успела прочитать её вслух.

Потому что дверь камеры сорвалась с петель.

На пороге стоял Артарион.

Без плаща. С мечом в руке. Лицо белое от боли, ворот распорот, повязка на груди пропитана тёмным лекарством и красным жаром. За его плечом Ренн отбивал удар стражника, Мира тащила за ворот какого-то судейского служку и орала, что если он ещё раз встанет у неё на дороге, она сделает из него медицинский пример.

Артарион увидел Элину на полу.

Увидел кровь на её руках.

Увидел треснувшие стены, имена, корону под её ладонями и пыль белых колец вокруг запястий.

— Элина, — сказал он.

Не приказ.

Не просьба.

Проверка, жива ли.

Она подняла голову.

Коридор за ним гремел чужими именами.

Эхо больше не подчинялось тишине.

— Я здесь, — сказала она.

И впервые это прозвучало не как ответ одному человеку, а как вызов всему нижнему суду.

Артарион вошёл в камеру так, будто держался на одной злости.

Меч в его руке был опущен, но воздух вокруг клинка дрожал от жара. Не пламени — того тёмного напряжения, которое поднимается над раскалённым железом, когда его только что вынули из горна. На распоротом вороте рубахи темнела повязка, пропитанная Мириной мазью, и под ней, сквозь ткань, проступал красный излом метки.

Элина видела это.

Даже стоя на коленях, с кровью под ногтями, с белой пылью на лице и шорохом освобождённых имён вокруг, она видела, что он не должен был быть здесь.

Не должен был идти.

Не должен был драться.

Но пришёл.

— Вы опять решили умереть красиво? — спросила она хрипло.

Артарион на миг замер.

Потом угол его рта дрогнул.

— Судебные подземелья для этого слишком уродливы.

Мира, стоявшая за его плечом, рявкнула: