Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 39 – Елена Валерьева

Я села.

— Звучит почти эротично.

Алексей усмехнулся.

— У юристов свои слабости.

Он коротко, по пунктам объяснил, что именно произойдёт. Где будет ограничено пространство для манёвра. Как будут зафиксированы роли. Почему Игорь уже не сможет тихо дорисовать картину так, будто я просто декоративный элемент у витрины, а не человек, который фактически держал на себе бизнес.

И с каждым пунктом я чувствовала, как внутри выпрямляется что-то очень важное. Не злость. Достоинство. Потому что месть местью, а восстановление реальности — совсем другая сила.

— Он будет беситься, — сказал Алексей.

— Это меня не пугает.

— Я знаю. Но всё равно прошу: если он перейдёт в угрозы, сразу говорите мне.

— Хорошо.

Я помолчала. Потом спросила:

— А вас это не утомляет?

— Что именно?

— Всё это. Моя история. Мой хаос. Дети, дед, собака, коробки, бумаги, муж-идиот, любовница с тарифом…

Он посмотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе и одновременно обрадовалась, что задала.

— Нет, — сказал он. — Меня утомляют пустые люди. А вы — нет.

Господи. Ну за что. Почему некоторые мужчины начинают нравиться женщине не цветами, не прессом, не громкими поступками, а тем, что говорят в точку и вовремя молчат? Несправедливо. Очень.

Когда я вернулась домой, Игорь уже был там. Сидел за столом. Ждал. И по его лицу я поняла: письмо он получил.

— Ты подала бумаги? — спросил он.

— Да.

Он медленно поднялся.

— Ты понимаешь, что теперь это война?

Я сняла пальто. Аккуратно. Повесила. Повернулась.

— Нет, Игорь. Войну начал ты. Я просто перестала быть мирным населением.

После «войны» начался раздел территории. Сначала — символический. Я освободила шкаф в спальне наполовину и сложила вещи Игоря в коробки. Аккуратно. Без истерических бросков. Сортируя рубашки, ремни, галстуки и свитера с тем холодным профессионализмом, с каким, наверное, патологоанатомы работают с неприятными, но уже не живыми чувствами. Матвей заглянул в комнату и спросил:

— Это что, папина миграция?

— Почти, — сказала я. — Только без надежды на юг.

Вера, стоявшая за его спиной, кивнула.

— Логично.

Я выделила Игорю кабинет и гостевую ванную. Сказала прямо: до окончательного решения он может жить там, но спальня больше не общая территория. Он взорвался, конечно.

— Ты не имеешь права!

— Имею. Особенно моральное.

— Ты пытаешься унизить меня!

— Нет. Унизил ты себя сам. Я просто оптимизирую пространство.

Дети были при этом рядом. Не специально. Просто жизнь не театр, где несовершеннолетних можно вовремя увести за кулисы. Но, как ни странно, эта новая прозрачность действовала на них лучше, чем прежнее вязкое притворство.

— Мам, — сказала вечером Вера, когда мы складывали бельё, — а если папа потом станет опять нормальный?

Я замерла.

— В каком смысле?

— Ну… если он передумает быть таким. Люди же иногда чинятся?

Господи. Вот где было по-настоящему больно.

Не в документах.

Не в любовнице.

Не в деньгах.

А в том, что ребёнок всё ещё надеется, что взрослый мужчина просто сломался на время и его можно починить как лампу или замок.

Я села рядом с дочерью на кровать.

— Иногда да, солнце. Люди правда меняются. Но иногда человек не ломается. Он просто оказывается не тем, кем ты его считала.

Она молчала. Потом тихо спросила:

— И это не наша вина?