Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 17 – Елена Валерьева

Тётя Лида, которая была женщиной честной до грубости и поэтому любимой мной в малых дозах, взяла кусок торта, попробовала и зажмурилась.

— Господи, вот за это я и не развелась. Потому что однажды поняла: если уйду от мужа, никто мне такой торт печь не будет.

— Очень вдохновляющий образ брака, — заметила я.

— А что? У каждой семьи свой цемент. У кого дети. У кого ипотека. У кого привычка. У кого давление. А у кого медовик.

— У кого-то ещё и стыд, — вставила мама.

— Стыд ненадёжен, — отмахнулась тётя Лида. — Сегодня есть, завтра нет.

Римма Степановна, соседка, подалась вперёд:

— А я вот сразу говорю: если мужик начал молодиться — всё. Или измена, или грибок.

Я чуть не уронила лопатку. Мама тихо сказала:

— Тонко.

Галина Петровна шумно поставила чашку.

— Вам лишь бы гадости говорить. У Игоря всё прекрасно. Он семью обеспечивает.

Я посмотрела на неё так спокойно, что самой стало страшно.

— Правда?

Повисла короткая пауза. Тётя Лида отложила вилку. Мама выпрямилась ещё сильнее. Римма Степановна даже не моргнула — чуяла скандал профессионально.

— А что ты имеешь в виду? — медленно спросила свекровь.

— Пока ничего, — сказала я. — Просто интересуюсь, откуда у всех такая уверенность.

Она отвела взгляд первой. Вот и отлично. Тем временем во дворе развивалась параллельная пьеса. Позже, со слов Матвея, я восстановила картину почти поминутно.

Сначала дед повёл мужчин смотреть новый мангал, который «сам доработал», хотя доработка, судя по описанию, состояла в том, что он прикрутил к нему металлическую пластину и теперь называл это инженерной мыслью. Потом Денис попытался открыть бутылку вина штопором, сломал штопор и был морально унижен. Потом Игорю кто-то позвонил. Он отошёл к яблоне. И вот тут началось интересное.

Барон, старый пёс соседа, который до этого лениво дремал у забора, вдруг поднял голову и зарычал. Видимо, определил по запаху моральную нестабильность объекта. Жозефина, заметив общее оживление, метнулась туда же. Матвей с двоюродными братьями полезли следом — конечно, тайком, конечно, «просто посмотреть». Игорь стоял спиной к дому и говорил в телефон тихим, раздражённым голосом:

— Я сказал, не сейчас… Нет, сегодня точно не могу… Марин, не начинай…

Вот и имя. Марин. Без всяких «консультаций». Чисто, просто, как гвоздь в крышку приличий.

Матвей потом клялся, что сам бы ничего не понял, но в этот момент Жозефина с боевым визгом кинулась Игорю под ноги, запуталась в его брючине, Барон громко гавкнул, а дед, шедший с тростью через двор, услышал только последнюю фразу:

— Я сам решу, когда скажу жене!

После этого, как выразился мой сын, «взрослые резко перестали быть скучными».

Когда я вышла во двор, там уже был не юбилей. Там был театр. Причём не психологическая драма, а такой насыщенный провинциальный трагифарс, где крик, трость, собака и семейная честь участвуют на равных.

Игорь стоял возле яблони с телефоном в руке и выражением лица человека, который очень хотел бы перемотать назад последние сорок секунд. Дед напротив него опирался на трость и смотрел так, будто лично застал измену Родине. Барон лаял у забора. Жозефина носилась вокруг, возбуждённая общим уровнем скандальности. Денис делал вид, что его здесь нет, но стоял в первом ряду. Матвей и ещё трое детей торчали из-за садовой скамейки с тем священным восторгом, который бывает только у детей на грани запрещённого зрелища.