Книга Правила случайных соседей, страница 121 – Эвелин Грин

Когда начались потуги, Лера почувствовала, как накатывает паника. Боль была неестественной, подавляющей. Ей казалось, что она снова там, на берегу реки, что силы покидают ее, что она не справляется, что она упускает.

— Марк... я не могу... — простонала она, вцепляясь в его руку так, что ногти впились в кожу. — У меня нет сил...

Марк наклонился к самому ее лицу, закрывая собой весь мир, все светлые стены родильной, все страхи.

— Лера, посмотри на меня, — его голос был твердым, как сталь, но в глазах горела такая безграничная любовь, что паника отступила. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты прошла через ад и вернулась. Ты создала жизнь из пепла. А сейчас ты просто должна сделать еще один шаг. Я здесь. Я держу тебя. Дыши. Вместе.

Он дышал вместе с ней, глядя ей прямо в глаза. Вдох. Выдох.

— Есть головка! — раздался голос акушерки. — Еще раз, Валерия, сильно!

Лера зажмурилась, собрав все остатки сил, все, что в ней было — и боль, и любовь, и память о Кате, и свет из ее картин. Она сделала последнее, отчаянное усилие.

И тишину родильной комнаты разорвал звук.

Громкий, требовательный, возмущенный и невероятно живой крик.

Лера рухнула обратно на подушки, тяжело, жадно вдыхая воздух. Слезы текли по ее вискам, но она смеялась.

Марк стоял рядом. Этот человек, который ежедневно доставал людей с того света, сейчас плакал. Он смотрел на акушерку, которая ловкими движениями очищала крошечное, красное, сморщенное тельце.

— Девочка, — сказал врач, перерезая пуповину. — Поздравляю, родители.

Марк взял ребенка. Его огромные, сильные руки, привыкшие к скальпелю и зажимам, держали эту крошечную жизнь с такой нежностью и трепетом, что у Леры снова перехватило дыхание. Он подошел к ней и осторожно положил теплую, влажную малышку ей на грудь.

Лера прижала дочь к себе, чувствуя, как бьется ее маленькое, быстрое сердечко. Оно билось в ритме, который теперь навсегда стал для нее самым главным.

Марк наклонился, обнимая их обеих. Он прижался губами к мокрому лобику дочери, а затем к щеке Леры.

— Мы справились, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты справились, моя хорошая.

Лера посмотрела на него сквозь слезы, на своего мужа, на своего партнера, на свою опору. Цепь разорвалась. Прошлое, с его холодными водами и темными тенями, осталось навсегда позади.

Здесь, в этой светлой комнате, под шум петербургского дождя за окном, начиналась их новая история.

Прошло восемь месяцев.

Петербургская осень в этот раз не казалась Лере холодной и промозглой. За окнами их мансарды кружили мягкие, ленивые снежинки, а внутри квартиры царило тепло, пахло ванильными сырниками и детским молочным порошком.

Лера стояла у панорамного окна и смотрела на двор. В ее руках не было кисти, а живот уже не тянул привычной, пугающей тяжестью. Наоборот, она чувствовала легкость и удивительную, звенящую гармонию.

Из гостиной донесся тихий, воркующий голос.

— Нет, Катя, это не нужно есть. Это папин стетоскоп, он несъедобный. Хотя, если ты настаиваешь, мы можем провести клинические испытания на вкус...

Лера тихо рассмеялась и повернулась.

Марк сидел на полу посреди мягкого ковра, окруженный горой разноцветных развивающих кубиков. На его идеально выглаженной белой рубашке, прямо в районе плеча, красовалось большое, слегка подсохшее пятно от срыгивания. Хирург Лебедев, который когда-то устраивал войну за каждую пылинку на паркете, даже не думал его замечать.