Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 54 – Елена Соболь

— Что ты ему ответила? — спросила я.

Мира смотрела в стол.

— Что если с тобой что-то случится, я расскажу всем, что это он.

Потом ушла.

У меня защипало глаза.

Не от слез уже.

От ярости и какой-то горькой гордости одновременно.

Моя девочка.

Слишком рано.

Слишком жестко.

Но не согнулась.

Я позвонила Олегу Викторовичу сразу.

Потом Илье.

Потом — впервые сама — Гордею.

Он ответил не сразу.

— Да?

— Ты разговаривал с Мирой сегодня после школы.

— Имею право.

— Не о том, о чем ты с ней говорил.

— А откуда ты знаешь, о чем я с ней говорил?

— Не смей.

Пауза.

Потом знакомое, почти ленивое:

— Ты опять все драматизируешь.

И вот в этот момент что-то во мне вдруг стало абсолютно тихим.

Как бывает перед тем, как рвется последняя нить.

— Нет, — сказала я. — Это ты последние месяцы делаешь все, чтобы я увидела тебя до дна. И поздравляю. Получилось.

Он молчал.

А я продолжила:

— Ты не мужчина, у которого была любовница и сын.

Ты человек, который полез в головы собственных дочерей, потому что у него сыпется мир.

И теперь я тебя не просто ненавижу.

Я тебя презираю.

Он очень тихо выдохнул.

— Полегчало?

— Да.

И в этот раз это была правда.

Я отключилась и посмотрела на Миру.

— Послушай меня.

— То, что он сказал, — это его страх, не твоя ноша. Не бери.

Она кивнула.

Потом вдруг встала, обошла стол и обняла меня так крепко, как не обнимала, кажется, уже пару лет.

— Он меня больше не пугает так, как раньше, — шепнула она. — Он просто противный теперь.

И я поняла:

вот он, настоящий перелом.

Не суд.

Не проверки.

Не уголовные хвосты.

А то, что собственная дочь перестала видеть в нем высшего мужчину.

Он стал просто человеком.

Плохим.

Грязным.

Ограниченным.

А значит — не богом.

--

Дело Гордея не закончилось громкой посадкой в финале весны.

Жизнь вообще редко дарит такие чистые драматические точки.

Нет.

Все было сложнее.

Реальнее.

Медленнее.

Часть людей его сдали.

Часть от него отступила.

Часть еще цеплялась за его силу.

Его не уничтожили мгновенно.

Но уровень неприкосновенности рухнул.

Это чувствовалось во всем:

в звонках,

в тоне газет,

в том, как даже свекровь вдруг перестала присылать длинные нравоучительные сообщения и ограничилась сухими требованиями “не настраивать детей”.

Сам Гордей стал тише.

Не мягче.

Тише.

Иногда такие мужчины опаснее именно в тишине.

Но я уже научилась не путать тишину с властью.

Иногда это просто пауза между потерянными опорами.

Мы встретились последний раз по-настоящему летом.

В суде по одному из этапов детского порядка.

Он выглядел старше.

Тяжелее.

Будто весь последний год лег ему не на лицо даже, а на позвоночник.

Не сломал.

Но нагрузил.

— Ты довольна? — спросил он на выходе из зала.

Почти то же, что когда-то после развода.

Только без прежней бронзы в голосе.

Я посмотрела на него.

Долго.

Спокойно.

— Нет, — ответила. — Мне до сих пор жаль, что девочки получили такого отца.

Он дернулся, как от удара.

Едва заметно.

Но я увидела.

— А тебя? — спросил он после паузы. — Тебе меня не жаль?

Я даже не сразу поняла вопрос.

Потом поняла.

И в этом было что-то почти страшное:

мужчина, годами бывший центром пространства, впервые спрашивал не о власти, а о жалости.

— Нет, Гордей, — сказала я честно. — Потому что ты слишком многое сделал сам, прежде чем мир начал делать это с тобой.