Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 48 – Елена Соболь

В комнате стало так тихо, что я услышала, как собственная чашка чуть звякнула о блюдце от дрогнувшей руки.

— Ты говоришь вещи, которые мне сейчас нечем выдерживать, — призналась я.

Он кивнул.

Медленно.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не заслужила еще одного мужчину, который будет делать вид, будто рядом с тобой ничего не происходит, лишь бы не спугнуть удобный момент.

Черт.

Я закрыла глаза.

Ненадолго.

Потом открыла и посмотрела на него.

Он стоял у стола.

Большой.

Надежный.

Уставший.

С сильными руками человека, который умеет строить дома, а не только обещать их.

И смотрел на меня так, что в этом не было ни жадности, ни жалости, ни торга.

Только серьезность.

Именно это и развязало мне страх сильнее всего.

— Я не готова, — сказала я.

Он подошел ближе.

Не вплотную.

На ту грань, где уже слышно чужое дыхание.

— К чему?

Я усмехнулась.

Почти беспомощно.

— Ко всему.

К тому, что мне может снова понравиться мужчина рядом.

К тому, что я могу захотеть, чтобы меня трогали.

К тому, что мое тело вообще еще можно хотеть после Гордея.

Вот.

Сказано.

Голое.

Уродливое.

Живое.

Даниил смотрел так долго, что я успела пожалеть о каждом слове.

А потом произнес очень тихо:

— Влада, если ты не видишь себя, это не значит, что тебя не видно.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я начну верить.

Он сделал еще полшага.

И осторожно, очень медленно положил ладонь на стол рядом с моей рукой.

Не на руку.

Рядом.

— А если я не хочу, чтобы ты верила мне сразу? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты сначала поверила себе.

Господи.

После такого у женщины либо начинается новая жизнь, либо истерика.

У меня случилось что-то третье:

я заплакала.

Совершенно тихо.

Без рыданий.

Просто слезы пошли сами, потому что оказалось, что выдержать бережность после долгого насилия иногда тяжелее, чем само насилие.

Даниил не тронул.

Не полез обнимать.

Не стал утешать.

Просто стоял рядом, пока я плакала у его стола в доме, который был не мой, но в котором впервые за очень долгое время мне не хотелось уменьшиться.

А потом я сама поднялась.

Сама подошла.

Сама положила ладонь ему на грудь.

— Только не делай из этого спасение, — сказала шепотом.

Он накрыл мою руку своей.

— Не сделаю.

И тогда я позволила ему поцеловать себя.

Не резко.

Не жадно.

Не как мужчина, который дожимает момент.

А так, будто мое “да” нужно было не завоевать, а дождаться.

И именно поэтому меня не затошнило от страха.

Не отбросило назад.

Не кольнуло стыдом.

Я просто почувствовала:

мое тело еще живое.

И оно не виновато.

--

После поцелуя ничего не стало проще.

Это важно.

Не наступило киношное облегчение.

Я не проснулась утром новым человеком.

Не перестала бояться Гордея.

Не избавилась от чувства, что в любую минуту мир опять может разломаться.

Не побежала в новую любовь, как в красивое укрытие.

Наоборот.

Стало сложнее.

Потому что теперь к войне, детям, документам, опеке, следствию, дому и Милане добавилось еще одно измерение:

я снова могла хотеть.

И это делало меня уязвимой.

Даниил отвез меня домой молча.

Не пытался продолжить.

Не просил остаться.

Не вел себя так, будто между нами теперь что-то решено.

И именно это, кажется, окончательно выбило почву из-под моей старой мужской логики.

Я вышла из машины у подъезда и спросила: