Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 33 – Елена Соболь

Он поставил отвертку на стол.

— Я не делаю одолжение.

— А что тогда?

Он посмотрел на меня.

— Нормальную мужскую работу рядом с женщиной, которой и так слишком долго приходилось тащить все с перекошенным весом.

Я замерла.

Потому что это была не комплиментная чушь.

И не попытка залезть ко мне в сердце на фоне помощи.

Просто точное наблюдение.

— Осторожнее, — сказала я тихо. — Я сейчас плохо переношу мужчин, которые слишком хорошо видят.

Он чуть усмехнулся.

— А я плохо переношу мужчин, которые делают вид, что не видят.

Тишина между нами стала плотнее.

Опаснее.

Теплее.

Я отвернулась к окну.

Снежинки липли к стеклу и таяли.

— У тебя когда-нибудь была женщина вроде меня? — спросила я вдруг, сама не понимая, зачем.

Он не ответил сразу.

— В каком смысле “вроде тебя”?

Я сжала чашку в ладонях.

— Большая.

Взрослая.

С детьми.

С тяжелой историей.

Не девочка, на которую приятно смотреть на фоне новой мебели.

Даниил долго молчал.

Потом подошел чуть ближе.

Не вплотную.

Но ближе, чем было безопасно для моего спокойствия.

— У меня не было женщины, рядом с которой мне так ясно хотелось бы, чтобы она перестала уменьшать себя в собственных глазах, — сказал он.

Я медленно вдохнула.

Этого никто не должен был говорить мне на кухне в новой квартире, пока у меня еще не зажила даже грубая корка после Гордея.

Это было неправильно.

Слишком рано.

Слишком честно.

И от этого — еще опаснее.

— Не надо, — сказала я почти шепотом.

Он кивнул сразу.

— Хорошо.

И отошел.

Без давления.

Без попытки развить.

Без мужского “но я же вижу”.

Вот это и было самым страшным:

рядом с ним ничего не нужно было отбивать.

А я уже настолько привыкла жить в обороне, что отсутствие штурма само по себе почти ломало.

--

Первый по-настоящему грязный ход Гордей сделал под Новый год.

Он подал заявление в опеку.

Формально — “в целях защиты интересов детей на фоне тяжелого семейного конфликта”.

Фактически — чтобы зафиксировать меня как нестабильную мать, живущую в стесненных условиях, временно без работы, с признаками “психоэмоциональной перегрузки”.

Когда я прочитала формулировки, мне сначала стало физически трудно дышать.

Потом — очень спокойно.

Наверное, есть какой-то предел страха, за которым он перестает парализовать и становится просто еще одной задачей на столе.

— Ну что ж, — сказала я вслух, дочитав до конца. — Значит, опека.

Мать отняла у меня бумаги, быстро пробежала глазами и только усмехнулась.

— Сволочь грамотная.

— Да.

— Бить будет не по детям. По тебе как по матери.

— Знаю.

И именно тогда в дверь позвонили.

Я даже не вздрогнула.

Слишком символично.

На пороге стояли двое:

женщина из органов опеки и молодой мужчина с папкой.

Предельно вежливые.

Предельно нейтральные.

Предельно официальные.

— Мы по заявлению...

— Проходите, — сказала я.

Их явно выбило из ритма то, что я не растерялась, не залепетала, не сделала вид, что не понимаю сути происходящего.

Они ходили по квартире, смотрели комнаты, условия, кровати, столы, полки, запасы еды, лекарства, одежду.

Поля сначала испугалась, потом прилипла ко мне.

Тася сжалась вся.

Мира стояла слишком прямо, почти вызывающе.

— Девочки учатся? — спросила женщина.

— Да.

— Есть ли у матери вредные привычки?

— Бывают ли резкие эмоциональные срывы?

— Оставляет ли она вас одних?