Книга Я приняла роды у любовницы мужа!, страница 24 – Елена Соболь

В комнате стало тихо.

Главврач побледнел.

Женщина в бежевом на секунду опустила глаза в папку, как будто там могла внезапно появиться другая реальность.

Елена Павловна прикрыла веки.

— Простите... — начала комиссионная женщина.

— Нет, — перебила я. — Это вы простите. Но если меня пытаются раздавить, делая вид, что речь о медицинской этике, то давайте не играть. Я врач. Я приняла тяжелые роды профессионально и безупречно. Все остальное — личная месть мужа.

Собственный голос звучал удивительно спокойно.

Как у кого-то другого.

Сильнее.

Холоднее.

Умнее.

— Нам нужно будет изучить все обстоятельства, — сказала женщина.

— Изучайте, — кивнула я. — Но тогда изучайте и источник жалобы. И временную связь с моим бракоразводным конфликтом. И участие в этом лиц, аффилированных с администрацией города.

На слове “администрация” главврач заметно занервничал.

Вот и хорошо.

Пусть нервничают все.

Хватит нервничать только мне одной.

--

На выходе из роддома меня ждал Гордей.

Не в машине.

Не в кабинете.

Прямо у главного входа, как человек, уверенный, что может занимать собой любое пространство, пока ему это нужно.

Темное пальто, руки в карманах, лицо спокойное.

Только по глазам я сразу поняла: он уже знает, что я не стала тихо соглашаться на отстранение и не расплылась по стулу в слезах перед комиссией.

Я остановилась в трех шагах от него.

— Красиво, — сказала я.

— Что именно?

— Жалоба. Комиссия. Этические нормы. Очень чисто.

Он даже не моргнул.

— Ты правда думаешь, что все в мире делается по моей команде?

— Нет. Просто все, что бьет по мне, почему-то удивительно удачно ложится в твой интерес.

Гордей чуть наклонил голову.

— Ты сейчас не в той форме, чтобы работать с женщинами в роддоме.

— А ты, видимо, в прекрасной форме, чтобы оплодотворять пациенток и ломать матерей своих детей.

Он выдохнул.

Почти устало.

— Влада, я приехал не ругаться.

— А что? Заботиться?

— Договориться.

Я едва не рассмеялась.

— Ты удивительно верен себе. Даже на пепелище все равно хочешь “договориться”.

Он сделал шаг ближе.

Не вторгаясь.

Почти уважая расстояние.

И вот это почти было хуже всего — когда насилие надевает на себя вежливость.

— Поехали поедим, — сказал он. — Спокойно поговорим.

— Нет.

— Ты даже не даешь шанс...

— Нет, Гордей. Шанс был до Миланы. До сына. До роддома. До коробок в холле. До комиссий. До того, как мои дети впервые увидели, что дом может выплюнуть их мать.

В его взгляде что-то потемнело.

— Ты все время говоришь так, будто я чудовище.

— А ты все время ведешь себя так, будто это несправедливая интерпретация.

Он замолчал.

И это молчание тянулось слишком долго, чтобы быть просто паузой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда давай без эмоций. Что тебе нужно?

Вот оно.

Переговорщик.

Администратор.

Мужчина, который все еще уверен, что у любой боли есть цена и формат урегулирования.

— Поздно, — ответила я.

— Назови сумму. Условия. Дом. Квартиру. Режим с девочками. Что угодно. Но прекрати делать вид, что тебе нужен хаос.

Я смотрела на него и впервые так ясно увидела: Гордей вообще не верит, что можно уйти не за лучший контракт, а потому что противно.

Для него любой разрыв — торг.

Любая верность — система интересов.

Любая женщина, не принявшая условия, просто еще не назвала правильную цену.