Книга Измена. Шипы, страница 49 – Елена Валерьева

Глеб сидел на полу в комнате, вокруг были разбросаны кубики, Арчи — да, Вера всё-таки отдала пса на эти недели с детьми, будто решила, что нам и так мало испытаний, — лежал рядом, заняв половину ковра. Лиза стояла над ними с лицом женщины, которая очень старается не сорваться.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, — ответил Глеб.

— Всё прекрасно, — сказала Лиза тем тоном, которым люди обычно сообщают о начале пожара.

Я поднял бровь.

— Конкретнее.

— Твой сын, — она выдохнула, — решил, что собаке нужно давать спать только на моём пледе, потому что «ему тут нравится запах».

Я посмотрел на Глеба.

Тот хлопал глазами с невинностью маленького террориста.

— Это правда? — спросил я.

— Арчи сам пришёл.

Арчи поднял морду и зевнул, не участвуя в следствии.

— А ещё, — добавила Лиза, — Глеб объяснил мне, что мама разрешает собаке лежать где он хочет.

Я закрыл ладонью рот.

Потому что да, в этом было что-то настолько типично верино-домашнее, что даже злиться по-настоящему не выходило.

— Глеб, — сказал я уже строже, — у Лизы свои правила дома.

Он насупился.

— А у мамы лучше.

Тишина.

Лиза побелела лицом.

И вот тут мне стало по-настоящему не по себе. Потому что в одном детском предложении было всё, чего она боялась: сравнение, проигрыш, чужая правда, которую невозможно оспорить.

— Иди зубы чистить, — сказал я сыну.

— Но…

— Сейчас.

Он ушёл, шаркая тапками и явно не понимая масштаба разрушения, которое может создать человек ростом метр десять.

Я обернулся к Лизе.

— Он ребёнок.

— Я вижу.

— Не принимай на свой счёт.

Она рассмеялась. Резко. Зло.

— Да? А на чей мне это принимать, Андрей? На счёт мировой педагогики?

Я подошёл ближе.

— Он скучает по матери.

— И поэтому будет методично объяснять мне, что у мамы лучше? Отлично.

— Ты взрослая.

— Спасибо. Очень помогает.

Матвей появился в дверях так неслышно, что мы оба вздрогнули.

— Не переживайте, — сказал он спокойным голосом. — Это ещё цветочки.

Я посмотрел на сына.

— Матвей, не надо.

— А что? — Он пожал плечами. — Просто информирую. Глеб ещё не начинал по-настоящему хотеть домой.

И ушёл.

Лиза закрыла лицо руками.

Я стоял посреди собственной кухни и чувствовал себя режиссёром отвратительного спектакля, в котором все актёры ненавидят не только друг друга, но и сценариста.

Поздно вечером, когда дети улеглись, она сказала в темноте:

— Я не справлюсь.

Я лежал рядом, глядя в потолок.

— Справишься.

— Нет. — Голос у неё был очень тихий. — И дело даже не в детях. Хотя они, конечно, не подарок. Дело в том, что рядом с ними я всё время чувствую, что живу в чужом месте. Как будто меня пустили переночевать в дом, где на всех вещах чужие отпечатки пальцев.

Я повернул голову.

Луна полосой лежала на её лице, делая его ещё бледнее.

— Это пройдёт, — сказал я.

Она посмотрела на меня долго. Очень долго.

И ответила:

— Ты правда сам в это веришь?

Командировка началась с чужого города, чужой гостиницы и первого за много месяцев утра, когда я проснулась без детских голосов за стеной.

И это оказалось страшнее, чем я думала.

Тишина не лечит, если внутри пусто.

Я лежала на узкой гостиничной кровати, смотрела в потолок и не понимала, что делать с руками. Не нужно было собирать завтраки. Напоминать про зубы. Искать второй носок. Отталкивать дога, которого тут, слава богу, не было. Моё тело проснулось по старой схеме — в готовности служить дому, а дома вокруг не оказалось.