Книга Как профукать праздник. Любовь в больничной палате, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

А их не ищут.

Шторм.

Я представила, как корабли разворачиваются и уходят в порт. Как спасатели уходят с палубы, закрывают двери, пьют кофе и говорят о том, что ничего нельзя сделать, что нужно ждать, что погода не та. А они там, в океане, ждут, и не знают, что их больше не ищут. Или знают. Или уже не ждут.

— Кристина, — голос медсестры пробился сквозь пелену. — Вы не едите. Вам нужно есть.

Я покачала голова.

— Не хочу.

— Но вам нужно набираться сил. У вас сотрясение, вы должны...

— Я сказала, не хочу.

Медсестра посмотрела на меня, вздохнула и забрала поднос. Я слышала, как она вышла в коридор, как сказала кому-то: «Не ест, никак. Второй день уже». Потом шаги стихли, и снова наступила тишина.

Второй день. Я не заметила, что прошёл ещё один день. Не заметила, что не ела. Не заметила, что не говорила.

Я смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла, и думала о том, что эти руки обнимали Машу, когда она плакала из-за несчастной любви. Эти руки держали Женю, когда та боялась лететь. Эти руки гладили Леру по голове, когда она уставала и говорила, что больше не может. А теперь эти руки ничего не могут. Совсем ничего.

Телефон завибрировал.

Я посмотрела на экран. Инга. Сбросила.

Она позвонила снова. Я снова сбросила.

Третья попытка. Четвёртая. Потом пришло сообщение: «Крис, возьми трубку. Пожалуйста».

Я выключила телефон и отложила его в сторону.

Мне нечего было сказать. Ни Инге, ни Даше, ни Ольге. Никому. Слова кончились. Вместе с надеждой.

* * *

Он пришёл после обеда.

Я услышала его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, — и почему-то сразу поняла, что это он. Не медсестра, не санитар, не другой врач. Он.

Дверь открылась, и он вошёл. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал книгу — ту самую, «Гранатовый браслет», которую обещал прочитать вчера.

— Добрый день, — сказал он, и я заметила, как его взгляд скользнул по тумбочке, где стоял нетронутый завтрак, по моим рукам, сложенным на одеяле, по лицу, которое, наверное, выглядело так же серо, как небо за окном.

Я не ответила. Не потому, что не хотела. Просто не могла. Слова застряли где-то в горле, завязли в комке страха и отчаяния, и я не могла их вытолкнуть.

Он подошёл ближе, сел на стул, который стоял у моей кровати, и положил книгу на тумбочку. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, — и думала о том, что эти руки держали меня, когда я падала. А теперь я снова падаю, и никто не может меня удержать.

— Вы видели новости, — сказал он. Не вопрос, утверждение.

Я кивнула.

Он помолчал, и я чувствовала его взгляд — спокойный, тёплый, без тени жалости. Жалость была бы невыносима. Жалость сломала бы меня окончательно. Но он смотрел так, словно ничего не случилось. Словно я всё ещё была той Кристиной, которая спорила о Чехове и Булгакове, которая улыбалась, когда он читал вслух.

— Вы не ели, — сказал он.

Я покачала головой.

— Может быть, принести что-то другое? Не больничное. Я могу сходить в столовую, там есть нормальная еда. Или в магазин, если хотите.

Я снова покачала головой.

Он вздохнул, и я увидела, как его плечи опустились. Не от усталости — от чего-то другого. От беспомощности, может быть. От того, что он не знал, как мне помочь.

— Кристина, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. Я понимаю, что словами не помочь. Но вы должны есть. Вы должны набираться сил. Если не для себя, то для них.