Книга Не мой формат, страница 28 – Кира Северина

Мы с Максом были последними. Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.

* * *

Первой вышла Снежана.

Надо отдать ей должное: выглядела она сногсшибательно.

В красном, с разрезом до самого «как это вообще держится», она вплыла на паркет под драматичный аккордеон — и устроила настоящий мастер-класс по тому, как изобразить страсть, ни на секунду её не испытав.

Она стреляла глазами в камеру. Закидывала ногу на Гарика, как на тренажёр.

Откидывалась так глубоко, что я начала переживать за её позвоночник и за бедного Гарика, на котором всё это держалось и который смотрел на партнёршу с ужасом грузчика, которому вручили антикварную вазу.

Зрители хлопали. Снежана была эффектной. Снежана была красивой.

Снежана былапустой, как студийный павильон в выходной.

— Технично, — сказал Эдгар, когда музыка стихла. И замолчал.

Это «технично» он произнёс тем тоном, каким говорят «ну, хотя бы не уронил».

Снежана улыбнулась так, будто ей вручили «Оскар», и уплыла, на ходу метнув в меня взгляд: «попробуй переплюнь».

Денис с Алёной переплюнуть и не пытались.

Они станцевали чисто, гладко, с правильными лицами — и так же мёртво, как репетировали.

Два прекрасных человека старательно изображали огонь, держа при этом дистанцию пожарной безопасности.

— Безупречно, — вздохнул Эдгар. И добавил, ни к кому не обращаясь, тихо, в вечность: — И совершенноникому не нужно.

Я его, в общем, понимала. Я три года писала ровно про это: безупречная картинка, в которой нет ни грамма живого.

Я была экспертом по различению настоящего и поддельного.

Что, как выяснится через пять минут, не спасает.

* * *

— И наконец, — провозгласил Артур, — пара, которую вы все ждали! Вероника и Максим!

Макс протянул мне руку. Я вложила в неё свою — чисто для картинки. Тогда я ещё думала такими словами.

Мы вышли в круг. Свет упал тёплый, золотой. Я постаралась не думать о том, что он мне обещал на этом свете.

Заиграл аккордеон.

И мы перестали изображать.

Мы просто продолжили нашу войну, только теперь под музыкой, на свету, перед всей страной.

Я наступала — он отбивал.

Он притягивал рывком — я выгибалась, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой, каждый поворот — «последнее слово».

Я толкала его взглядом: «ненавижу». Он отвечал ладонью на моей спине: «знаю. И что?»

Это было не танго.

Это был наш двухнедельный разговор, только теперь вслух — телами, без права на монтаж.

Зал перестал дышать.

Я чувствовала это кожей — ту тяжёлую, влажную тишину, когда все понимают, что подсматривают за чем-то настоящим.

Музыка пошла на спад. Он закрутил меня, раз, другой — и поймал в ту самую фигуру.

Притянул за поясницу, резко, и откинул на своей руке.

Я упала назад, доверив ему весь свой вес, и замерла: его лицо снова было в сантиметрах от моего.

Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.

Мы — нет.

В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.

Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.

— На свету, — выдохнул он чуть слышно. — Тысама пришла.