Книга Не мой формат, страница 17 – Кира Северина

Мы подошли. Макс взял меня за руку. Я улыбнулась.

— Перед тем как прибор скажет своё слово, — пропел Артур, — один вопрос. Максим. Посмотри на свою пару и скажи стране: что ты почувствовал, когда увидел её впервые?

Вот это был удар ниже пояса. Потому что впервые он увидел меня на распределении, и почувствовал, надо полагать, желание немедленно подать в суд.

Макс повернулся ко мне. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы зал затаил дыхание.

— Я подумал, — сказал он медленно, — что наконец-то вижу человека, который не будет мне поддакивать.

Зал выдохнул.

Я тоже чуть не выдохнула — потому что это, зараза, было правдой.

И прозвучало не как комплимент даже, а как что-то вроде облегчения. Как у человека, которому всю жизнь поддакивали, и он от этого смертельно устал.

— И, — добавил он, чуть тише, уже почти не для камер, — что с ней, пожалуй, не соскучишься.

Стрелка детектора, до этого мирно дремавшая, вдруг дёрнулась и поползла. Вверх. Уверенно. Восемьдесят. Восемьдесят пять.

«Стоп, — подумала я. — Это перебор. Коллега за пультом, ты что творишь».

Девяносто один.

Зал ахнул. Артур просиял. Где-то слева хрустнула — теперь уже точно — Снежана.

А я стояла, держала за руку человека, которого год назад похоронила в шестистах словах, чувствовала каждый его палец и понимала с нарастающей паникой профессионала: возможно, прибор на этот раз не врёт.

Возможно, единственный фальшивый элемент во всей этой сцене — это я, упорно делающая вид, что девяносто один процент мне ни о чём не говорит.

— Девяносто один! — провозгласил Артур. — Рекорд вечера! Пара, вы в безопасности!

Макс наклонился ко мне — для камер, для финального красивого кадра — и шепнул на ухо так, что услышала только я:

— Видишь. Картинка.

— Заткнись, — шепнула я в ответ, улыбаясь в объектив так нежно, что монтажёр потом наверняка подложил скрипки.

* * *

Три пары проводили под аплодисменты и грустную музыку — выловили сачком, выпустили обратно в реку обычной жизни, где знакомятся в нормальных кафе и не обязаны помнить, на какой именно парковке это случилось.

Я смотрела им вслед и, к стыду своему, думала не о них.

Я думала о том, что осталась. Что мы остались.

Что у меня теперь есть ещё неделя материала — и ещё неделя вот этого: тёплой ладони, фирменной усмешки, фраз вроде «с ней не соскучишься», от которых внутри что-то предательски разворачивалось и отказывалось сворачиваться обратно.

— Ну что, — сказал Макс, когда нас наконец отпустили и мы брели по коридору в свою спальню-с-границей. — Пережили первую неделю.

— Пережили, — согласилась я.

— Знаешь, что это значит?

— Что я выиграла ещё семь дней твоего изысканного общества?

— Что со следующей недели всё будет по-другому. — Он сказал это без улыбки, и я впервые услышала в его голосе что-то похожее на… не страх, нет. Скорее уважение к противнику. — Я слышал, как шептались операторы. Лёгкая часть кончилась. Дальше — испытания на результат. На время. С иммунитетом для победителей.

— И что? — Я пожала плечами с уверенностью человека, который понятия не имеет, во что ввязался. — Мы же теперь рекордсмены. Девяносто один процент. Сыграем картинку и там.

Макс остановился. Посмотрел на меня сверху вниз — без обиды на этот раз, скорее с какой-то непонятной серьёзностью.