Книга Дорогое удовольствие, страница 82 – Татьяна Никандрова

Когда я принимала от него деньги, то совсем не воспринимала их как плату за свою любовь. Мне казалось, что со стороны Антона это просто акт щедрости, что он делится со мной от избытка, потому что ему не все равно на меня… Ведь это нормально, когда мужчина поддерживает свою женщину материально, верно?

— Девушка, мы приехали, – голос таксиста выдергивает меня из гнетущих мыслей.

— Хорошо, спасибо, – киваю я и, чуть замешкавшись, выхожу из машины.

По-хорошему мне нужно прямо сейчас собрать вещи и съехать с квартиры, за которую платит Пеплов. Потому что его предвзятое отношение к моим чувствам не на шутку меня ранит. Но проблема в том, что съезжать мне некуда. Особенно на ночь глядя. Общага уже давно закрыта, родной дом далеко, и даже если попробовать переночевать в гостинице, то за номер все равно придется платить его деньгами. Ведь те, что я получаю в качестве зарплаты, почти подчистую направляются маме.

Заталкивая подальше бушующий протест, я решаю отложить принятие столь важного решения на завтра. Возможно, утром ситуация не будет казаться мне такой сложной и запутанной.

Захожу в лифт и нажимаю кнопку пятого этажа. Стыдно признаться, но я впала в настоящую зависимость. Мне отчаянно не хочется, чтобы сказка под названием «отношения с Антоном» заканчивалась. И тут дело не просто в комфорте, который он мне обеспечил. Дело в моих сильных, даже, наверное, слишком сильных чувствах к нему.

Да, Пеплов никогда не признавался мне в любви, был отстранен и по большей части холоден… Но черт подери! Ведь были же между нами моменты близости! Искренние, глубокие, настоящие. Я точно знаю, такое не подделаешь и не сымитируешь. Ему тоже было хорошо со мной…

Оказавшись в квартире, скидываю туфли, прохожу в спальню и, не включая света, падаю на кровать. Тоска, которую я так старательно сдерживала во время поездки в такси, обрушивается на меня оглушающей волной, и я наконец даю волю слезам. Притягиваю к себе подушку, утыкаюсь в нее лицом и горько-горько всхлипываю. От обиды, от бессильной ярости, от жалости к себе и к своей безответной любви.

И даже когда, вдоволь нарыдавшись, я начинаю медленно проваливаться в сон, образ Антона все равно стоит у меня перед глазами. Мучительной и в тоже время неимоверно прекрасной картинкой.

* * *

Утро наступает резко и болезненно. И начинается оно с противной трели мобильника, которая уже в который раз прорезает сонную тишину комнаты.

Шарю рукой по прикроватной тумбочке в поисках верещащего телефона и, наконец его нащупав, подношу трубку к уху:

— Алло.

— Ка-камиля! Как это понимать? – трясущимся от волнения голосом вопрошает родительница.

— Что случилось? – распахиваю веки, окончательно пробуждаясь.

Мама у меня не истеричка. По пустякам загоняться не станет. Поэтому, если ее что-то встревожило, то повод почти наверняка серьезный.

— Тут… Тут у нас целая газель всяких тренажеров для Булатика, – растерянно выдает она. – И вертикализатор, и кресло-коляска и даже беговая дорожка для реабилитации, представляешь?

— Чего? – резко сажусь на кровати, не вполне понимая, о чем она говорит. – В смысле «тут у вас»? В деревне, что ли?

— Ну да, – прямо чувствую, как мать разводит руками. – С утра машина приехала и давай разгружаться. Я говорю: «У нас денег на это все нет, вы, наверное перепутали!», а водитель мне: «Денег не надо, все оплачено, главное – в документах распишитесь, что приняли». Я в шоке, Камиля, просто в шоке… Это ведь баснословная сумма!