Книга С первого взгляда, страница 25 – Татьяна Никандрова

— С раннего детства. Лет с трех-четырех, если не путаю. Жизнь до детдома как в тумане.

Опускаю ресницы, ощущая, как к горлу подкатывает ком. Это грустно. Мне хотя бы посчастливилось знать своих родителей, а у кого-то и этой возможности не было…

— Мне очень жаль.

— Да брось, — в его голосе нет ни грамма скорби. — Глупо жалеть о том, чего никогда не было.

— Не помнишь своих маму и папу?

— Не-а. И поэтому не испытываю к ним совершенно никаких чувств.

— Они погибли?

— Я, если честно, не вникал в детали. Мать вроде погибла, а отец… Черт его знает. Скорее всего, просто не захотел со мной возиться.

Он произносит эти страшные в своем глубинном смысле слова с абсолютной невозмутимостью, и я с ужасом осознаю, что для таких, как Матвей, родительская нелюбовь — норма. Дети, оказавшиеся в детдоме в раннем возрасте, смирились и приняли факт своей ненужности как данность. Для кого-то быть отвергнутым собственным родителем — это крах, а для кого-то — унылая обыденность.

— Ты здесь вроде как авторитет, да? — я решаю сменить тему, от которой щиплет в глазах.

— Кто тебе такое сказал? — на губах Горелова появляется усмешка.

— Да так… Слышала…

— Это все глупости, Ань. В детдоме нет авторитетов. Есть только страх, основанный на физическом превосходстве.

— Тогда мне тут придется несладко, — пробую пошутить.

— Ты девчонка, — улыбается он, обнажая красивые зубы. — У девчонок все иначе.

— Думаешь?

— Надеюсь, — хмыкает. — А если вдруг кто обидит — сразу беги ко мне, поняла?

— Спасешь меня? — сама того не ожидая, вкрапляю в интонацию игривые нотки.

— Конечно, — отвечает серьезно и даже немного строго. — Мне ведь не впервой.

Песня заканчивается, и окружающие нас парочки разбиваются. Теперь все снова поодиночке, только мы с Гореловым никак не можем разойтись. Его ладони по-прежнему греют талию, а мои пальцы прилипли к его плечам.

Мне не хочется отпускать Матвея. Сама не знаю, почему. Возможно, дело в защищенности, которую я испытываю рядом с ним. А возможно — в табачно-ментоловом запахе его кожи, который мне так нравится вдыхать…

Со мной никогда не случалось такого. Чтобы тянуло к человеку со столь неумолимой силой… Как к костру в зимнюю ночь. Как на свет спасительного маяка.

Нет, бывало, конечно, что нравился кто-то. Актер какой-нибудь. Или старшеклассник из школы. Но вот так намертво душой не привязывало. Время не останавливалось, и сердце в порыве трепета не замирало…

А сейчас я стою в объятиях Мота и понимаю, что тону. Натурально тону в бескрайних зыбучих песках его мальчишеского обаяния. Он вроде весь такой крутой, развязный, немного дерзкий, но при этом в нем чувствуется какая-то врожденная человечность… Редкая, но безумно ценная способность сопереживать. Понимать и чувствовать даже то, что не было произнесено вслух…

Завершившийся медляк сменяется быстрой ритмичной мелодией. Пару раз заторможенно моргнув, я выныриваю из мечтательного оцепенения. Отрываю руки от Мота и неловко переминаюсь с ноги на ногу.

— Спасибо за танец, — говорю просто потому, что чувствую необходимость что-то сказать.

— Хочешь… — он слегка заминается, дергая подбородком, а затем возобновляет мысль. — Хочешь прогуляемся?

— Куда? — во мне с новой силой разгорается воодушевление.

— Да куда-нибудь…

И тут становится ясно, что прогулка — лишь предлог. Матвей просто хочет провести со мной еще немного времени.