Онлайн книга «Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5»
|
Затерявшийся между бумагами нож для вскрытия конвертов с пожелтевшей от времени костяной рукоятью, цейсовская увеличительная лупа, которой владелец пользовался редко, все еще, несмотря на возраст, полагаясь на собственное зрение, камертон для настройки музыкальных инструментов на деревянной подставке и еще несколько третьестепенных предметов, не стоящих отдельного упоминания, — прямо и косвенно говорили о том, что хозяин кабинета проводит за столом много времени в разнообразных трудах, задерживаясь часто допоздна, о чем свидетельствовали и два бронзовых литых подсвечника с позеленевшими от времени купидонами, державшими в своих пухлых ручках чаши с оплавившимися свечными огарками, и толстая связка запасных свечей, ждавшая своего часа. Отдельной стопкой на краю стола лежали газеты: можно было заметить издание «L’Echo de Bruxelles»,[27] лежащее поверх бельгийского же «Le Guide Musical»[28] и французского «Revue et Gazette musicale»[29] Газеты были старые, пожелтевшие от времени, но, видимо, бережно хранимые много лет. На брюссельском издании стояла дата: «вторник, 14 октября 1856 года». Некоторые статейные заголовки были отчеркнуты пером, а поля пестрели пометками на французском языке, которым, судя по всему, хозяин кабинета владел в совершенстве. К отдельным статьям были приколоты рукописные переводы на русский язык, которые, очевидно, предлагались гостям кабинета, не владевшим языком Вольтера. Заглянув в те, что лежали сверху, можно было прочесть строки, написанные все тем же уверенным твердым почерком: «В минувшее воскресенье утром состоялся концерт, в котором г. Макаров собрал избранную публику нашей столицы, составленную из артистов, любителей и знатоков музыки. Гитара сейчас до того заброшена и забыта, что о ней говорят не иначе, как о каком-то воображаемом предмете или как о воспоминании детства, из которого наш слух еще помнит несколько ее звуков, вследствие чего даже самые неустрашимые с неким опасением отвечали на учтивое приглашение г-на Макарова. Если бы мы не видели инструмента, на котором играет г-н Макаров, и не знали бы точно, что это гитара, право, об этом можно было и не догадаться. С первых же нот на лицах всех выразилось изумление, которое вскоре уступило место зачарованности тем, какие мягкие, бархатные и чистые звуки, извлекает г-н Макаров из своего инструмента. Главное, первое отличающее его качество, состоит в исполнении трудностей или даже невозможностей — каковыми, по крайней мере, их некогда считали — с чем г-н Макаров справляется совершенно легко и притом с самым скромным видом, что свидетельствует не только о настойчивости этого искусного любителя в овладении инструментом, но и его музыкальной одаренности. Г-н Макаров блеснул не только своей замечательной игрой, но еще и покорил собственными превосходными сочинениями. Его „Мазурка“ очаровательна по мелодичности и живости, а „Карнавал“ может соперничать в оригинальности с лучшими произведениями в этом роде»[30] Чуть ближе к сидящему лежали письма, написанные — если приглядеться к ним повнимательнее — тоже на французском языке. Часть из них была раскрыта, а большая часть — в толстой пачке — аккуратно перевязана шелковой черной тесьмой, очевидно, в знак траура. Особенно выделялось письмо с большой черной сургучной печатью на конверте, где значился венский адрес отправителя — госпожи Жозефины Плантин-Мерц, подписанный по-немецки, а поверх выцветшей желтой марки с портретом Франца Иосифа I стоял штемпель императорской королевской почты Австро-Венгерской империи в виде двуглавого орла. Именно это письмо старик, судя по всему, только что перечитывал и, отложив после прочтения, откинулся в кресле, прикрыв глаза и думая о чем-то не слишком радостном, если судить по выражению его худого лица, одухотворенного, волевого, с мелкими, но приятными чертами. Изящные пальцы его рук, словно выточенные из слоновой кости, привычно выстукивали по подлокотнику кресла какую-то замысловатую мелодию, словно живя своей собственной жизнью. |