Книга Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5, страница 247 – Сергей Изуграфов

Он знал, что первым делом, когда он вернется в Эдо, сёгун призовет его к себе и потребует детального отчета о произошедшем. Отправляя своего посланника, Иэмицу дал понять, что и сам хотел бы немедленно навестить своего духовного учителя, как он уже делал это ранее, но важные государственные дела задерживали его в столице как минимум еще на пять дней. А за эти пять дней, плюс два дня на зимнюю дорогу до Токай-дзи, которые уйдут на то, чтобы бакуфу со свитой и охраной из числа самых преданных самураев добрались до Синагавы, — может случиться всякое

«Судя по посланию, которое я получил, — грустно сказал Иэмицу, крутя в пальцах небольшой свиток с сообщением из Токай-дзи, — я уже опоздал! Но я хочу знать все, что там произойдет, и получить все записи Такуана Осё!»

Молодой самурай, сидящий за раздвижной стенкой, вздохнул. Придется ждать столько, сколько нужно. И записывать все, что произойдет здесь в самых мельчайших деталях. Воля сёгуна должна быть исполнена. Только будут ли они, эти детали? За стенкой уже несколько часов царила полная тишина. Что же касается завещания Такуана Осё, то оно и вовсе оказалось очень кратким: никакой собственностью мастер лично не владел, кроме заношенной мантии и протертой до дыр старой циновки, что пропутешествовала с ним в его скитаниях по всей стране. А еще монах обратился в своем завещании к своим ученикам с просьбой не составлять его биографии и не писать о нем воспоминаний. Несмотря на настойчивые просьбы бакуфу, монах не оставил также и преемника, сказав: «Мой Дзэн — это мой Дзэн. Я уйду и унесу его с собой!» Складывалось впечатление, что Такуан Сохо, перед уходом в Нирвану, хочет полностью освободиться от любых связей с этим материальным миром…

Единственное, что удалось все же найти посланнику сёгуна, побеседовавшему с монахами, — это пухлая пачка листов дешевой рисовой бумаги, на которых разным почерком и в разное время монахами были записаны вечерние поучения, что давал им Такуан. Долгими зимними вечерами они беседовали с мастером, задавая ему вопросы, получая ответы и затем втайне занося их на листы рисовой бумаги. Посланник быстро просмотрел эти записи. Пожалуй, из них выйдет целый сборник. Будет что привезти сёгуну в Эдо. И название уже напрашивается само собой: «Вечерние поучительные беседы в Токай-дзи»!

Воодушевившись, самурай снова прислушался к тому, что происходит за стенкой — ни звука не было слышно из монашеской кельи — и принялся переписывать с разрозненных листов содержание вечерних бесед с мастером на большой свиток, который станет собственностью сёгуна Иэмицу.

Такуан Сохо, лежа на старой, местами совершенно протертой циновке из тростника, перебирал в памяти важнейшие события своей жизни. Он понимал, что конец его земного существования и в самом деле близок. На дворе истекал двенадцатый месяц, месяц сивасу или «окончания дел»^[114] — не это ли тот самый знак, на отсутствие которого он только что так раздраженно попенял в разговоре с учеником? Монах смущенно заворочался, коря себя за проявленную несдержанность. Знаки есть всегда, просто надо научиться их замечать. Может, и правда: все дела его закончились? Все ли он сделал, что хотел, к чему стремился? Как и чем можно измерить свой пройденный путь? Количеством последователей? Или написанных иероглифов? Или пройденных шагов в монашеских скитаниях? Восстановленных храмов и святилищ? Данных сёгуну и его самураям ценных советов? И нужно ли вообще измерять? Ведь все это уже не существует: оно в прошлом, а значит, что этого уже нет. Прошлого уже нет. Будущего тоже нет, и, скорее всего, уже и не будет. Есть только краткий миг настоящего, который надо прожить достойно, очистив свой разум. Все, что есть в этом миге, — это он сам, его старая рваная циновка и его мысли. Совсем немного и, одновременно, — целая Вселенная! И одновременно — Пустота!