Книга Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5, страница 234 – Сергей Изуграфов

Видимо, приняв какое-то решение, Ямамото Изаму осторожно поставил пустой стакан на письмо, словно прижав его к столу, чтобы оно не исчезло, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

На его губах играла мечтательная улыбка.

На старом вишневом дереве

Печальны даже цветы!..

Сайгё

Гонец — молодой самурай по имени Ямадзаки Кэнсин, слуга местного даймё Огасавара Тададзане, верного соратника правящего сёгуната Токугава — спешил вперед что было сил. Наводящие уныние своим неподвижным однообразием бесконечные рисовые поля наконец-то закончились. Словно расчерченные на бесчисленные четырехугольники правильной формы и заполненные водой, они долго тянулись вдоль проезжего тракта, выматывая всаднику душу. Создавалось впечатление, что зажатая с обеих сторон стеклянными декорациями дорога словно шла по кругу, и движение вперед было всего лишь иллюзией, как в кукольном театре бунраку,^[103] а на самом деле всадник оставался на месте. А еще яркое солнце отражалось в них, словно в зеркалах, и беспощадно слепило глаза.

Но вот рисовые поля сменила гречиха, а потом и вовсе тракт повернул к лесу. Спеша покинуть проселочную дорогу, воздух над которой давно превратился в пыльное, дерущее глотку раскаленное марево, всадник въехал в лес, — и его густая тень, наполненная птичьим многоголосьем и шумом листвы, показалась настоящим спасением после целого дня солнцепека. Но вскоре юноша понял, что радовался преждевременно: дорога стала более каменистой и пошла в гору.

В отчаянии самурай то и дело пришпоривал и нахлестывал гибким прутом своего обессилевшего коня, уже больше часа трусившего неверной, спотыкающейся рысью. Низкорослый пышногривый жеребец породы мияко-ума еле переставлял ноги, обреченно опустив голову и отзываясь на все понукания хозяина тихим ржанием, больше похожим на жалобный стон. Его мокрые бока ходили ходуном, а морда была вся в клочьях кровавой пены. Гонец с отчаянием оглянулся на запад. До ставки главного министра княжества Кокура Миямото Йори оставалось еще как минимум два ри,^[104] а солнце уже повернуло к закату. Совсем скоро над притихшим лесом повиснут сиреневые сумерки, за которыми вскоре придет и ночь.

Гонец провел в пути много часов, отправившись в дорогу с рассветом, и сам был вымотан не меньше своего несчастного жеребца. Казалось, лишь чувство долга и сила воли удерживали всадника в седле. Сообщение, что он вез главному министру провинции от настоятеля синтоистского храма, расположенного рядом с пещерой Рейгендо, было известием огромной важности, и гонец был обязан доставить его в ставку до того, как на остров Кюсю ляжет непроглядная ночная тьма.

Куда больше, чем физическая усталость, гонца мучила мысль, что известие уже давно было бы доставлено, не случись по дороге непредвиденного: на полпути его конь потерял подкову, захромал, и всадник, проклиная свое невезение, был вынужден сойти с пути и завернуть в ближайшее селение, чтобы заново подковать жеребца.

Подковывать своих лошадей железом на острове Кюсю стали с тех пор, как китайско-монгольская конница, высадившаяся на побережье во время второго вторжения, нанесла тяжелое поражение самураям. На мокрых и скользких камнях прибрежной полосы подкованные на китайский манер лошади монголов чувствовали себя уверенно, в отличие от лошадей японцев, традиционно обутых в сапожки из рисовой соломы, быстро размокавшей в соленой воде. Это был еще один урок, который вынесла Ямато из варварского вторжения, и теперь все гонцы острова, служившие дому Огасавара, в обязательном порядке подковывали своих лошадей.