Книга Второй шанс для мачехи-визажиста, страница 61 – Диана Маш

— Кладите его сюдыть, на лавку, ближе к печи! — командовала она, указывая сухой жилистой рукой. — Сейчас, сейчас, отогреем…

Мужики осторожно опустили носилки. Зима без посторонней помощи перебрался на лавку. Бабка Зарьяна тотчас подошла, размотала портянку и прищёлкнула языком:

— Сильно приморозил. Но ничего, не чёрная, живая ещё, — она обернулась к Мирославе. — Ты, милая, тоже раздевайся, грейся. Вон в угол одежду кидай, садись ближе.

Девушка кивнула, скинула промёрзший кафтан, размотала платок и только тогда заметила, что в углу избы, на овчине, заворочался маленький комочек. Крох разлепил сонные глазки и приподнял голову. Увидев девушку, он радостно вскинулся и протянул к ней ручки.

— Ма… — произнёс он тонким голоском. — Мама!

Мирославе показалось, что её ударили. Прямо в сердце. С размаху. Воздух застрял в лёгких, перед глазами поплыло, руки охватила мелкая дрожь, которую никак нельзя было унять.

В избе сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают дрова в печи. Стоявшая с горшком в руках бабка Зарьяна застыла изваянием. Разматывавший на пороге мокрые онучи Крива так и замер с разинутым ртом. Лада, с круглыми, как плошки, глазами, прижала ладони к губам. Малаша оторвалась от лохани, в которой мыла посуду.

Словно не замечая всеобщего изумления, Крох поднялся с овчины и, смешно перебирая ножками, подбежал к Мирославе. Вцепился в её юбку и задрал голову. Всё ещё красные от недавнего плача глаза смотрели на девушку с такой отчаянной надеждой, что сердце разрывалось на части.

— Мама... — повторил он, и на этот раз слова прозвучали уже чище, отчётливей. — Мама, не уходи...

Мирослава рухнула на колени, больно ударившись о земляной пол, но даже не вскрикнула. Она прижала ребёнка к груди, вдыхая исходящий от него детский запах.

— Мама никуда больше не уйдет, Крошик, — шептала она, сжимая малыша так крепко, словно боясь, что он исчезнет. — Мы с папой здесь, рядом. Слышишь?

Уткнувшись носом ей в шею, ребенок кивнул.

— Мама... мама... мамочка...

Мирослава не замечала текущих по щекам слёз. Грудь сдавило странное, доселе неведомое ей щемящее чувство. Девушка пришла к выводу, что это та самая материнская привязанность, о которой так часто пишут в книгах. Удивительно… Оказывается, она существует независимо от родства.

В избе стояла тишина. Все смотрели на обнимающуюся парочку. Женщины украдкой вытирали слёзы. Никто не решался заговорить. Даже Крива, мужик бывалый, видавший всякое, борясь с зудом в носу, не мог вымолвить ни слова. Глядя на жену и сына, Зима позабыл про болезненные покалывания в пострадавшей ноге. Его глаза подозрительно покраснели.

Сколько времени прошло — никто не считал. Но Крох, умаявшись за ночь, вскоре засопел, спрятав лицо у Мирославы на груди.

Бабка Зарьяна первой нарушила молчание. Поставив горшок на припечек, она вытерла руки о тряпицу и подошла к Мирославе. Сухой, тёплой ладонью погладила Кроха по голове. Малыш во сне пошевелился, но не проснулся, только прижался к ней крепче.

— Не было бы счастья, да горе подсобило, — пробормотала старушка полным благоговения голосом. — Детское сердце — чистое. Оно чует, кто к нему по-доброму, а кто с лихом. Прикипел он к тебе, видать, шибко, милая. Вот и открылся. Заговорил.