Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 61 – Екатерина Мордвинцева

— Тебе нельзя читать, — сказала я. — Тебе нужен отдых.

— Мне нужна ты, — ответил он, закрывая книгу. — Но ты здесь. Значит, всё остальное подождёт.

Я села на край кровати.

— Ты бредил ночью, — сказала я.

— Знаю, — кивнул он.

— Ты называл меня цветком.

— Я всегда называю тебя так, — сказал он. — Только во сне. Или когда не могу сдержаться.

— Зачем ты сдерживаешься? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Долго.

Так долго, что я начала краснеть.

— Потому что боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что если скажу слишком много, ты уйдёшь. Или останешься из жалости. И то, и другое — смерть.

— Я уже осталась, — напомнила я.

— Из-за болезни, — сказал он. — Из-за того, что я назвал тебя цветком во сне. Из-за стыда за попытку отравить меня. Не из-за любви.

— А если я не знаю, из-за чего я осталась? — сказала я. — Если я сама не понимаю?

— Тогда жди, — сказал он. — Любовь не терпит спешки. Она придёт, когда будет готова. Или не придёт никогда. Но время покажет.

— А если времени нет?

— Тогда будем жить так, — сказал он. — Рядом. Вместе. Не любя, но и не ненавидя. Этого достаточно.

— Недостаточно, — покачала я головой.

— Для тебя — может быть. Для меня — более чем.

Он протянул руку и коснулся моей щеки.

Кончиками пальцев.

Так легко, что я почти не почувствовала.

Но моё сердце — почувствовало.

Оно пропустило удар.

А потом забилось чаще.

— Цветок мой, — прошептал он.

— Не называй меня так, — сказала я. — Это слишком…

— Слишком что?

— Слишком личное.

— Ты моя жена, — сказал он. — Всё, что между нами, — личное.

— Я не твоя жена по любви, — возразила я.

— Не по любви, — согласился он. — Но ты моя жена. И я буду называть тебя так, как хочу. Цветок мой. Роза. Фиалка. Невеста. Солнце моё. Всё, что приходит в голову, когда я смотрю на тебя.

— Ты болен, — сказала я. — У тебя бред.

— Ты права, — улыбнулся он. — Бред. Пройдёт.

— А любовь?

— Любовь не пройдёт, — сказал он. — Даже когда я умру — не пройдёт.

Я не знала, что на это ответить.

Поэтому я просто сидела рядом и держала его за руку.

И чувствовала, как что-то внутри меня — там, глубоко, куда я не пускала никого — начинает цвести.

Медленно.

Робко.

Как цветок среди камней.

Как надежда среди проклятий.

Как любовь, которую я так долго отрицала.

Николас поправлялся медленно.

Прошло три дня с той ночи, когда я почти отравила его, а потом передумала по вине дурацкого ласкового слова, сказанного во сне. Три дня я сидела у его постели, поила его отварами, читала вслух скучные книги из библиотеки (романов в этом проклятом замке не водилось, только хроники, трактаты и старые легенды, которые я знала наизусть ещё до свадьбы). Три дня он смотрел на меня своими синими глазищами — уже не мутными, не больными, а ясными, почти прозрачными, как северное небо после долгой зимы.

— Ты не обязана, — сказал он на второй день, когда я поправляла ему подушку.

— Что не обязана?

— Сидеть здесь. Ухаживать. У меня есть слуги. Камердинер. Лекарь.

— Лекарь старый и почти слепой, — ответила я. — Камердинер боится к тебе подойти, потому что ты уволил его предшественника за то, что тот подал тебе холодный чай. А слуги… слуги не умеют читать вслух. Скука убьёт тебя быстрее, чем проклятие.

Он усмехнулся — слабо, болезненно, но всё же.

— Ты боишься за меня, Азалия?