Книга Хозяйка пряничной лавки 2, страница 74 – Наталья Шнейдер

Я подняла глаза и увидела Ветрова.

Трезвого. Выбритого. В чистом сюртуке с аккуратно повязанным галстуком. Ни следа вчерашнего пьяного скота — передо мной стоял молодой дворянин с бледным, страдальческим лицом и опущенными глазами.

Пьяного скандалиста я послала бы, не задумываясь. И Ветров это знал. Он шел по залу медленно, глядя в пол. Играл лучшую роль в своей жизни. Оступившийся, но раскаявшийся муж идет к жене просить прощения, на глазах у всего честного народа.

Вокруг нашего прилавка образовалась пустота — покупатели отступили, давая место для сцены, которую многие наверняка предвкушали с самого утра. Нюрка замерла с лукошком в руках. Луша прижала уши.

Ветров остановился у прилавка. Поднял на меня подозрительно блестящие глаза. Потер перед тем, как войти, или лука понюхал?

— Дарья, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Прости меня. Я обезумел. Вино, карты… Я сам не понимаю, как мог так поступить с тобой. То, что я сделал, — чудовищно. Я был не в себе.

Он замолчал, опустив голову. Зал тоже молчал. Дама в палевом платье прижала ладонь к губам. Пожилой чиновник сочувственно покачал головой. Две купчихи у дальнего стола переглянулись.

— Поедем домой, — сказал Ветров. — Прошу тебя.

Десятки глаз смотрели на меня. Ждали, что я сделаю. Брошусь ему на шею, заливаясь слезами? Устрою сцену?

И то и другое Ветрову только на руку. Рыдающая жена на груди раскаявшегося мужа — он герой. Визжащая скандалистка — она мегера, а он бедняга.

Я сложила руки на переднике.

— Я рада, что вы раскаиваетесь, Анатолий Васильевич, — сказала я ровным голосом. — Искреннее раскаяние, как учит нас церковь, очищает душу.

По залу прошел шепоток. Ветров чуть приподнял голову — кажется, он ждал другой реакции.

— Однако, — продолжила я, — Господь велел судить дерево по плодам, а людей — по делам их. Одна дурная ночь может случиться со всеми. Но как я должна судить о вас после того, как вы промотали мое приданое? После того, как выставили меня из вашего дома без средств к существованию?

В зале стало еще тише. Даже дама в палевом убрала руку от губ.

— Я охотно вас прощу, Анатолий Васильевич. — Я посмотрела ему в глаза. — Верните мое приданое. Все, до последней змейки. Роспись ведь у вас сохранилась?

Ветров моргнул. Бухгалтерии вместо истерики он не предвидел.

— Дарья. — Он шагнул ближе, понизив голос, но в тишине зала его слышал каждый. — О каких низменных вещах ты говоришь. Приданое! Разве деньги важнее семьи? Я — твой муж, перед богом, перед людьми. Я пришел к тебе с открытым сердцем, а ты мне — про приданое.

— Перед людьми и перед богом вы проиграли жену в карты, — сказала я. — Это ваше понимание семьи, Анатолий Васильевич? Так вы заботитесь о своей жене и о ее — и, значит, своей — чести?

У него дернулась челюсть. Маленькое движение, почти незаметное, но я его знала. Прежняя Дарья наверняка видела это движение много раз — перед тем, как прилетала оплеуха.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — процедил Ветров. Голос стал суше, глаза — жестче. — Жена должна быть с мужем. Это ее долг. А ты устроила балаган. Немедленно возвращайся домой. Я муж и имею право требовать это по закону.

— Что ж, подавай в суд, чтобы он принудил меня. Похоже, уже имеющегося балагана тебе недостаточно.

— Хватит. — Он потянулся вперед и больно схватил меня за запястье. — Не тебе учить меня дворянской чести, купчиха. Едем домой. Сейчас.