Книга Сон разума, страница 82 – Лера Виннер

Получив результаты анализов, он вернулся домой и больше не вспоминал, потому что все, что было потом, здесь, оказалось сущей ерундой, ненастоящей и легкой. А то, что он оставил там, — слишком напоминало творящееся с ним сейчас.

Виски пульсировали так сильно, что, казалось, кровь брызнет из ушей, а глаза вот-вот вытекут из орбит. И не станет необходимости решать и думать. И это был бы благословенный вариант, потому что…

Потому что он четырежды повторил себе: «Я не принимал», прежде чем сопоставил реальность с ощущениями и отголосками прошлого.

Потому что мозг отказывался функционировать нормально, словно встал на дыбы, бойкотируя элементарные действия.

Потому что единственным, что могло быть хуже тех истерично-радостных слез, оказался сотни раз заданный себе бестолковый вопрос: «Почему?».

Как будто в таких вещах можно спрашивать, за что.

Как будто на это в принципе можно ответить.

Ральфи знал, что нельзя. Знал так же точно, как и то, что боль никуда не уйдет.

Задача состояла в том, чтобы переплавить её во что-то более стоящее, и с задачей этой он не справлялся. Злость не помогала никогда, и, как следствие, Ральф не умел культивировать её в себе при необходимости.

Вот прятаться от зыбкого и неочевидного умел лучше, чем кто-либо другой. Прямо-таки не знал себе равных.

Творческий труп, содеянный дохлой же силой воли.

Ральфи уткнулся в подушку, хрипло, до слез, смеясь, когда поймал себя на том, что мысленно перебирает адреса точек и сопоставляет качество.

Обнадеживающе ли это — констатировать у себя истерику?

Едва ли.

К часу ночи он задумался о пресловутом коллективном безумии, как наиболее затратном выходе из сложившегося положения.

К двум он почти успокоился. Сердце стало биться в нормальном ритме так неожиданно, как если бы кто-то нажал на кнопку, и он лег на бок, наконец отдышиваясь и начиная вяло соображать.

В доме было темно и тихо, и очень кстати вспомнился отвратительный фильм с Дефо, название которого Ральфи не мог вспомнить. Помнил только, как во время дождя желуди с грохотом катились по крыше.

Таких аналогий Ральфи не любил, не понимал в принципе.

Из обычного человека, убежденного в том, что кино предназначено в первую очередь радовать, восполняя те светлые эмоции и чувства, которых так не хватает в реальной жизни, вышло хреновое «открытие сезона».

Он неожиданно для самого себя легко поднялся с дивана, достал сигареты и, открыв окно, оперся на раму одной рукой, прикуривая свободной.

Вариантов было два, и тот, что предполагал вопрос напрямую, Ральфи не нравился. В таких ситуациях не спрашивают.

Он курил короткими глубокими затяжками, зло глядя в простую и понятную, нежно любимую темноту за окном, и с каждым вдохом-вздохом все отчетливее слышал сухой надсадный треск.

Так резко и коротко ломаются сухие ветки, а поскольку таковых ни в комнате, ни за окном не наблюдалось, Ральфи безразлично заключил, что либо слышит то, чего нет. Либо то, чего слышать не положено.

С каждой новой затяжкой у него оставалось все меньше желания разбираться детально. Еще меньше, чем анализировать привидевшееся, Ральфи любил смотреть на себя по утрам в зеркала.

В свое время он насмотрелся достаточно, — в мутные от времени и грязи зеркала на чудовищных вписках, где по утрам болит тело и ноет голова. В сверкающие стены лифтов, витрины и зеркала заднего вида…