Онлайн книга «Сдавайся, пышка!»
|
— Что? Какую информацию? Какого террориста? — судорожно хватаюсь за край стола, чувствуя, как реальность начинает опасно крениться. Ковальчук удивлённо приподнимает брови. — Так вы не знали? Тот «лыжник» в синем и заложил первую бомбу под опору подъёмника. Вот и рвануло, лавину спровоцировало. Он ещё четыре штуки в туристической зоне заложил, гад. Если бы вы его тогда не спасли, он бы допроса не дождался — загнулся бы от шока. А так — почти всё удалось ликвидировать вовремя. — Почти? — это слово царапает мне горло, как наждачная бумага. Майор становится серьёзным. Он вертит в руках фуражку, рассматривая кокарду. — На разминировании четвёртой генерала и зацепило. Он сам полез, времени не было сапёров ждать. Взрыв был направленный, его приложило крепко — осколки, контузия. Но Воронов через три дня из госпиталя под расписку сбежал. С дыркой в боку и перевязанной головой. Пытался пятую точку найти, шёл по следам того гада… — И нашёл? — почти не слышу своего голоса. — Не успел. Она уже взорвалась. Хорошо хоть, в старом заброшенном сарае, в стороне от троп. Жертв не было, только сарай в щепки. Но Даниил Викторович до сих пор себе простить не может, что ту, четвёртую, нечисто взял и потерял время. Ковальчук встаёт, надевает фуражку и кивает мне. — Ладно, пойду я. Главное, что живой. Спасибо ещё раз, доктор. За парня того. Хоть он и мразь, но жизни спасены. Он уходит, и дверь закрывается с негромким щелчком. А я остаюсь сидеть, глядя на свои руки. Те самые руки, которыми я когда-то спасала убийцу. Пять лет назад я думала, что Воронов бросил меня из пренебрежения к «лишнему балласту», и считала его чёрствым солдафоном, а он в это время лез на бомбу. А после истекал кровью и уходил из больницы недолеченным, чтобы спасти людей от взрыва. Пока я обижалась и лелеяла свою «травму», генерал самоотверженно делал свою работу. В горле жжёт. Перед глазами всё плывёт, и обжигающая слеза скользит по щеке, капает прямо на историю болезни пациента из двенадцатой палаты. Боже мой, Даниил… Что же я наговорила тебе тогда? Про «балласт», про «инфантильность»… Закрываю лицо руками. Происшедшее видится с другой стороны, и это новое знание жжёт сильнее, чем любая обида. Я должна вернуться к Воронову. Прямо сейчас. И не с пиццей, а с чем-то гораздо более важным. С признанием того, что я никогда его не знала. И что я хочу узнать его по-настоящему. Воронов Просыпаюсь от того, что тишина в палате изменилась. Пустая и колючая, она вдруг становится тёплой, наполненная едва слышным дыханием и запахом, который я узнаю из тысячи. Варя. Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью, бьёт в кровь похлеще любого допинга. Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это стало личной победой, важнее всех генеральских звёзд. Я доказал себе — в первую очередь себе, — что даже в инвалидном кресле я всё ещё мужчина. Я значим и способен добиться ответных чувств от женщины, которая мне нравится. Варя замечает, что я проснулся, и вздрагивает. Нервно поправляет халат и тут же тянется к тумбочке. |