Книга Когда сердце молчит, страница 11 – Ольга Гольдфайн, Валерия Бероева

Закрываю лицо руками, чтобы она не видела моих слёз.

Боже, я наивно думала, что это дочь будет плакать и просить прощения, а оправдываться приходится мне:

— Я просто хотела, чтобы вы гордились мной и у нас были деньги. Чтобы папа не брал дополнительные дежурства, мог ездить на конференции, профессионально расти, а не закрывать наши базовые потребности…

Дочь говорит немного тише:

— А я не хотела этих денег. Я хотела, чтобы ты была рядом со мной, разговаривала, интересовалась моей жизнью. Видела и слышала МЕНЯ, а не своих пациентов!

А сейчас… ты даже не заметила, что я больше не улыбаюсь. Я ведь, как и ты, разрываюсь изнутри, потому что наша семья разрушена. А ты только ходишь рядом как призрак и жалеешь себя. Нянчишь свою обиду, живёшь в пустоте и не замечаешь, что я ещё здесь. Рядом. Я — твоя дочь.

Мне так плохо, как не было даже тогда, когда я увидела Кирилла с любовницей. Плечи трясутся от тихого, сдержанного плача. Чувствую, как я падаю всё глубже в бездну вины. Она заполняет темнотой каждую клеточку тела. Меня тошнит от самой себя. Обида шепчет: «Такие, как ты, не должны жить!»

Боже, я ведь столько раз помогала пациентам избавиться от подобных травм. Перестать наказывать себя, разрушать, лишать жизни. А сейчас сама иду по проторенной дороге. Знаю конечный пункт, но не могу остановиться…

Арина стоит в дверях, держа чашку двумя руками. Взрослая, далёкая, незнакомая.

Взгляд холодный, равнодушный и какой-то… брезгливый, что ли. Словно я ей не мать, а чужая неприятная женщина.

— Я не навсегда ухожу, — роняет растерянно. — Просто… мне нужно пожить подальше от тебя, мама. Прости, если можешь.

Она разворачивается и уходит в свою комнату. И в этом молчании, что осталось после разговора, больше боли, чем в любой громкой ссоре.

Впервые за много лет я не знала, как исправить ситуацию. Что мне сделать, чтобы вернуть дочь и при этом не перестать уважать себя?

Я по-настоящему чувствую себя виноватой.

Иногда мы находим друг друга,

потому что в нас фонит одна и та же рана

Беркутов продолжает встречать меня после работы на парковке клиники. Не каждый день, но всё чаще. Его машину я уже начинаю выглядывать на автомате. Музыка звучит приглушённо, в салоне витает запах кофе.

Мирон, улыбаясь, открывает дверь, и это молчаливое движение становилось ритуалом. Я не спрашиваю, зачем он приезжает. Мы не говорим на эту тему.

Иногда едем молча. Иногда он задаёт простые вопросы: как прошёл день, много ли было пациентов, не устала ли сегодня. В его голосе нет навязчивости, только искренний интерес.

Почти каждый раз мы останавливаемся у небольшого кафе, где подают лучший облепиховый чай и тёплый пирог с клюквой. Наслаждаемся уютной атмосферой, которая постепенно стирает из моей памяти неприятную сцену с Кириллом и Катей.

Сегодня я впервые ступаю на тонкий лёд и проявляю смелость, решаюсь обсудить наши отношения:

— Ты… слишком внимателен ко мне, — опускаю взгляд в стеклянную кружку с чаем и наблюдаю за островком пены, целующим края. — Не понимаю зачем.

Мирон отвечает не сразу. Делает глоток кофе, потом говорит:

— Потому что хочу. И могу. Потому что ты мне нравишься, Милена.

Чуть заметно улыбаюсь, впервые за последнее время, но уверена — он видит в моих глазах грусть. Я совершенно не готова к флирту или чему-то большему. Слишком больно чувствовать, что тебя предали, отвергли, близкие люди вычеркнули из своей книги жизни, как лишний персонаж.