Книга Пути волхвов, страница 73 – Анастасия Андрианова

Тропинка свернула с черничника в молодую ольховую рощу, звонкую и сереброствольную. Тонконогая кобыла, серая в яблоках, неслась навстречу нам так легко и свободно, словно под её ногами была не коварная лесная тропа, а широкая городская дорога, ровная и укатанная. Кобыла не фыркала, да и ступала почти неслышно, если сравнивать с другими скакунами. Я сразу узнал её. Тень – так назвала её хозяйка. Всадница держалась в седле прямо и изящно, белый с золотым кафтан, пошитый на мужской манер, сидел на ней как влитой. Толстая пшеничная коса почти касалась крупа Тени. Я приказал Рудо остановиться, Тень тоже по команде замедлила шаг, и мы с наездницей несколько мгновений молча смотрели друг на друга.

— Ну, здравствуй, Пустельга, – я поздоровался первым.

— Утро доброе, малыш Кречет.

Она смотрела на меня насмешливо и свысока – пёс всё-таки гораздо ниже лошади, даже здоровенный ездовой монф. Я понял, что соколица разглядывает Огарька, а Огарёк пялится на неё, как на чудо.

— Что же ты, сынка себе нажил? Или братца младшего приютил?

Дразнит, стерва, знает же, что ни того, ни другого у нас быть не может. Я фыркнул с презрением.

— Не задавай пустых вопросов. Скажи лучше, что в окрестностях Коростельца творится?

Пустельга спешилась и погладила Тень по лоснящейся шее. Я тоже спрыгнул с Рудо, понял, что соколица не хочет говорить, пока рядом Огарёк уши греет. Рудо гавкнул один раз, выражая недовольство.

— Потерпи уж общество скотины, – посочувствовал я ему. – Не так уж от неё пахнет, как от коней простых гонцов.

Пустельга сделала вид, что не услышала моей колкости. Мы с ней отошли глубже в рощицу, под сень золотых дрожащих листьев, оставив на тропе своих верных друзей-скакунов, и оценивающе оглядели друг друга, как любые хищные птицы, встретившиеся на общем пути. Мы с Пустельгой были одного роста, но она умела смотреть так, что я всё равно чувствовал себя ниже и слабее её, и мне это чувство, понятное дело, совсем не нравилось. Я намеренно вскинул повыше голову и расправил плечи, но соколица продолжала насмешливо щурить ясные серые глаза, чем невероятно злила меня.

— Страстогор что, последние деньги на молодую жену потратил? – спросила Пустельга. – Ароматные воды, шёлковые платья да ожерелья из жемчугов… На сокола ничего не остаётся, одет как нищий.

Я не мог согласиться с её выпадом. Одежда у меня была пусть не щегольская, но надёжная и удобная, а наряжаться я смысла не видел. Чеглок, Дербник, Сапсан да сама Пустельга любили принарядиться, сбруи своих коней украшали самоцветами, рукава себе просили расшивать золотыми нитями, оружие выбирали в узорчатых ножнах, а вот я к побрякушкам ровно дышал. Носил только серьгу в левом ухе, и ту окрасил, чтобы золотом не блестела, а уж от мысли, что вместо крепких сапог на ногах у меня появятся парчовые расшитые туфли, мне вовсе хотелось трястись не то от смеха, не то от отвращения.

— А твоя Пеплица отнимает одежды у своих незадачливых женихов? – ответил я. – В мужском кафтане ездишь, соколица.

— Ещё скажи, с мужским кинжалом за поясом, – ухмыльнулась она. – Нет у соколов ни баб, ни мужиков, только души птичьи. Сам знаешь.

— Есть пятеро мужиков и ты одна.

Она действительно вытащила свой кинжал, так стремительно и изящно, что я заметил это только тогда, когда лезвие блеснуло в крепкой руке. Рукоять украшал соколий камень, а вокруг него сверкали россыпи мелких прозрачных хрусталиков. Дорогая вещица, но отнюдь не безделица, я видел её в бою. Пустельге ничего не стоило бы проткнуть мне горло так быстро, что я не успел бы даже увернуться. Я посмотрел на её руки, в разрезе рукавов виднелись рисунки-крылья, покрывающие кожу до самых запястий, и шагнул к ней ближе, раскрывая объятия.