Книга Пути волхвов, страница 157 – Анастасия Андрианова

— Второй раз Морь не подцепишь, – отмахнулся Жалейка. – Так что ни шутам, ни мне ничего не грозит. А вы трое и правда можете заболеть. Да ведь и до этого могли. По улицам да по деревням Морь катится, и прятаться она мастерица, не знаешь, где её встретишь.

— Я пока останусь, – упрямствовал Велемир. – Но Жалейка прав. Не знаешь, где Морь найдёшь.

— Тут уж не наша воля, – со вздохом согласился Энгле. Он огляделся по-хозяйски, ударил рука об руку и кивнул Ниму. – Место хорошее, меченые нас пока не бьют… Сейчас посидим и решим. Что, Жалейка, угощать, говоришь, будут?

Жалейка широко ухмыльнулся. Из шатра так дурманяще тянуло едой и пряным сбитнем, что Ним согласился: на сытый желудок и думаться будет лучше.

Когда позолотевшие леса сменились чёрными еловыми, я понял, что до Гнезда, до назначенного места совета, осталось совсем немного. И новой головной болью билась мысль: куда спрятать моих чудных спутников? Нельзя, чтобы все соколы видели, что я с Игнедой да с мальчишкой беспризорным. Из-за мальчишки засмеют, из-за княгини головы лишусь.

Решился, может, на глупость, но другого ничего не придумал. Ссадил их у выворотня огромного, искорёженного, натаскал веток, устроил что-то вроде рыхлой берлоги и ссадил всех троих: Игнеду, Огарька да медвежонка облезлого. Вот кому берлога точно впору пришлась. А коня отвёл в чащу дальнюю, нашёл опушку с россыпью багряных капель брусники, привязал и зарубок пару сделал, чтобы легко потом найти животину. Поговорил с местным хозяином, Гранадубом, попросил не трогать моих подопечных – говорил, разумеется, только я, а лесовой, если и слышал меня, то никак не переборол свою лень и не подал знак, что просьбы мои услышаны. Всё равно я надеялся на лучшее. С той же надеждой оставил Огарьку и Игнеде по маленькому метательному ножику, помолившись Золотому Отцу, чтобы они двое не перерезали друг друга, пока я не смогу за ними присмотреть.

Соколы прибыли слаженно. Отсрочили, видно, свои заботы ради общего дела, и не успела Серебряная Мать выплыть на небесный пурпур, как гнездо приняло пятерых своих оставшихся птенцов.

По лицам моих братьев я понял, что мрачное известие ударило по ним почти с такой же силой, как по мне самому, только скорбь и тревогу каждый выражал по-разному.

Самый старший из нас, Сапсан, сделался ещё строже и молчаливее, чем обычно. Морщины на его лбу проступили ярче, а в серых глазах пылал холодный огонь. Чеглок злился, ворчал, что я заставил его бросить Ягморово поручение и кинуться в гнездо, Дербник выглядел ошарашенным, будто не верил никак, что я написал чистую правду, а по красным глазам Кобчика было ясно, что он в прямом смысле до сих пор оплакивал Пустельгу.

Мы вошли в гнездо, расселись кругом на сером дощатом полу, распустили волосы и молча выложили перед собой захваченную для обряда снедь. Кто принёс подсохший пряник, кто калач, кто горсть сушёных ягод, а я – кусок вяленой оленины. Закончив, мы посмотрели друг на друга, а потом начали хохотать.

Да-да, хохотать. Мы запрокидывали головы, заставляли себя смеяться, выдавливали смех из глоток, и он заполнял гнездо тяжёлым грохотом, бился о стены, как запертая в клетке стая грачей. Так мы гнали смерть. Показывали ей, что не боимся, что она не сломила ни нас, ни наше соколье братство. В навьем Нижнем мире нас слышали – о, как хорошо нас слышали! – и злились, я верил, люто злились.